Либерализм для России: быть собой

Автор  10 мая 2006
Оцените материал
(1 Голосовать)

I Черное и белое

Жизнь и смерть

Основная идея этой статьи пришла в голову одному из ее авторов во время его отдыха в Костроме.
Было тепло и не сыро, он лежал на земле у стен Ипатьевского монастыря, где начиналась романовская Россия, и слушал купание в Волге. В двух шагах от него лежал его спутник, молодой киевлянин, русский, не чуждый некоторого славянского национализма и тоже смотрел по сторонам и в небо. В отличие от молочноокрашенного автора-москвича, он был загорелым, носил одежду защитного цвета и высокий рюкзак и был, что забавно, гораздо больше похож на западного туриста, чем не считавший себя националистом соавтор. В тот момент их объединяло удовольствие от созерцания окружавшего. Разделяло: мешок баранок, лежавший между ними, да разные взгляды. Зная это, и мечтая в Костроме отдохнуть от работы и политики, соавтор говорил на отвлеченные темы и старался не попадать на "острые углы". Однако…
 

Однако… вдруг киевлянин сказал что-то похожее на: "Вот ты, например, со своим либерализмом хочешь сделать здесь как на Западе. Но тогда это будет не Россия, ты ее разрушишь. Если тебе нравится жить как в Европе, то почему бы тебе не уехать туда?". Ответ был примерно такой: "Я тоже русский. Мне хочется жить здесь. Да и Запад вовсе не идеал". Разговор был долгим и, как это нередко случается, переубедить им друг друга не удалось.
Сегодня же есть уверенность, что в их ценностях не было серьезного противоречия. Оба хотели одного - чтобы Россия могла быть самой собой. Также сегодня видится, что это достижимо и, что такую возможность несет именно либеральное будущее России.
Любовь к стране, ее истории, природе, людям - это любовь к жизни. Любовь к женщине - тоже любовь к жизни и для многих высшее счастье состоит в том, чтобы год за годом проводить с любимым человеком. Живым человеком. Меняющимся человеком. Который дорог для нас, хотя он и не тот же, что и в первый день знакомства.
То же самое верно и по отношению к Родине. Россия была Россией в XV, в XVIII и в XX веках. В XXI веке Россия тоже будет Россией - Россией XXI века. И никакие силы не сделают ее Германией XIX. Главной угрозой стране является попытка искать Россию только в прошлом, объявить какой-то век, год - веком или годом "идеальной" России, объявить какие-то качества людей - отличительным признаком России. Превращение страны в сплошной музей деревянного зодчества, отсутствие изменений - это смерть. Свободный выбор людей, развитие, изменение - это жизнь.
Выбор между либерализмом и социализмом и есть выбор между  жизнью и смертью, органическим и механическим началами.
Организм и механизм
Людвиг фон Мизес когда-то указывал на то, что организация {механизм} построена на господстве, а организм - на сотрудничестве. Организм связан с идеей роста, развития, воспроизводства; механизм обречен на застой, безжизненность и, рано или поздно, ржавчину и разрушение.
Мизес по этому поводу писал: "Организм и организация столь же несхожи, как жизнь и машина, как цветок естественный и искусственный. В естественном растении каждая клетка живет своей собственной жизнью и при этом находится в функциональном взаимодействии с другими клетками. Как раз это самостоятельное и самодостаточное существование мы и называем жизнью. В искусственном растении отдельные части входят в целое только в той мере, в какой были успешны усилия того, кто соединил их. Только в меру эффективности этой воли взаимосвязаны различные части в организации. Каждая часть занимает выделенное ей место и покидает его лишь, так сказать, в соответствии с инструкцией. Внутри этой структуры части могут жить, т. е. существовать ради самих себя, только в той степени, в какой создатель структуры предоставил им такую возможность. Лошадь, запряженная кучером, продолжает жить как лошадь. В организации, в "команде", лошадь столь же чужда повозке, как двигатель автомобиля кузову. То, что происходит с частями, может быть противоположно "организации", в которую они входят. Лошадь может выйти из повиновения, тонкая ткань, из которой сделаны искусственные цветы, может распасться под действием кислоты. С человеческими организациями дело обстоит не иначе. Подобно обществу, они представляют собой результат целенаправленного действия. Но при этом они оказываются живыми не в большей степени, чем бумажная роза. Организация сохраняет единство только до тех пор, пока остается действенной создавшая ее воля. Части, из которых составлена организация, связаны только в той мере, в какой они удерживаются вместе волей создателя организации" .
Выбор между органическим и механическим - основной вызов западным обществам и России.
Западная культура все более и более становится механистической, заменяя живое общественное сотрудничество все новыми и новыми насильственными действиями. И это признак серьезной болезни. Мы бы не стали говорить об отменном здравии человека, которому последовательно заменяют печень и почки на искусственные, а ногу заменяют на протез.
Серьезными проблемами западного общества стали механические идеи  - идея о приемлемости насилия и нелиберальная демократия.
Кроме всеми осуждаемого насилия (убийства, грабежа) все большее место занимает новый вид насилия, опасный именно тем, что не вызывает такого же чувства тревоги. Это насилие, основанное на недоверии. Такое насилие распространяется благодаря государству, чьи руководители считают, что они могут лучше индивида решить, какую литературу стоит читать и сколько надо откладывать на пенсию.
Такое недоверие - очень опасная идея. Либерал не может считать себя истиной в последней инстанции. Он доверяет себе и другим. Он мысленно говорит, я тебе доверяю, ты можешь сам принимать решения. Причем, как отметил Хайек, дело не в том, что индивид лучше всех знает, что для него лучше всего, а в том, что никто не знает, кто же это знает лучше всех .
Второй совершенно механической идеей является современная демократия. Для либерала демократия не имеет самостоятельной ценности. Она приемлема лишь тогда, когда не противоречит свободе личности.
Механическая сущность демократии состоит в том, что демократическая процедура основана на наиболее пошлой, почти абсолютной трактовке проблемы равенства. Ведь внутренним оправданием принятия решений большинством является неявная предпосылка об одинаковой интенсивности предпочтений людей (т.е. каждая что-то хочет или не хочет на +1 или на -1) .
Причем проблемы, связанные с демократией растут по мере того, как с одной стороны, демократический способ принятия решений находит все новые и новые сферы применения, а с другой - прогрессирует разделение труда и люди все в меньшей степени способны разбираться в сложных государственных вопросах. Это плачевно. После однажды проведенной приватизации можно при некоторых условиях надеяться, что собственность, в конце концов, попадет к эффективным собственникам. Однако демократия - это такая приватизация, когда право голоса регулярно приватизируется и постоянно достается не вполне заинтересованным людям.
Другой проблемой является постоянный рост получателей средств государственного бюджета, которые становятся на выборах вполне серьезной силой и отстаивают те или иные "социальные достижения".
Есть и еще одна проблема, связанная с госаппаратом. Отход от либерализма заставил госслужащих заниматься буквально всем. И они верят в то, что это нужно. О, этом говорит, например, Борис Львин ., который критикует Гайдара за сохранение Госкомцена: "Оказалось, что место сильнее человека. Ведь "место" - это не бездушный набор шкафов, столов и телефонов, а сложная и стройная система таких же живых людей, старательно и добросовестно делающих вредное и ненужное дело".
Торжеством механического начала является и западная партийная система, которая благодаря этой механистичности не содержит и не может содержать в себе идею развития . Консерваторы настаивают на некоторых традиционных ценностях (пусть даже до некоторой степени либеральных). Социал-демократы целенаправленно заменяют живой организм рынка безжизненной машиной.
Все это отражается и на нравственности. Если посмотреть на США, то мы увидим аморальные суды курильщиков над табачными компаниями. И здесь не важно, знали они или не знали о вреде курения. Если не едят они в лесу незнакомые грибы, так нечего что-то менять и тянуть в рот, что попало.
И чем дальше Запад преодолевает путь от либерализма к демократии, тем более разрушается нормальная система разделения труда.
Россия пока проходит другой путь - от демократии к либерализму. Не случайно первым широким антикоммунистическим движением была "Демократическая Россия", наиболее последовательной реформаторской партией был "Демократический выбор России". Цели, которая ставили эти объединения, достигнуты, их задачи исчерпаны. Демократия создана. И на месте демократической России постепенно появляется Россия либеральная.
Добровольность и насилие
Теперь пришло время более четко обозначить основания новой - либеральной России.
На протяжении столетий либералы считали, что основой жизни в обществе должны быть свобода, собственность и мир. Эти ценности имели серьезные основания . Однако, жизнь, многочисленные споры заставляют постоянно уточнять содержание понятий.
Например, частная собственность. Очевидно, что ничего кроме частной собственности не существует по той причине, что реальны только люди. Всегда есть человек, который принимает те или иные решения относительно собственности. Однако есть проблема уничтожения собственности связанная с выводом из оборота отдельных полномочий. Уменьшение вариантов использования собственности приводит к одновременному уменьшению ценности ей приписываемому . То есть, скорее мы видим не проблему частной собственности, а проблему ограничений, проблему гибкости системы.
Точно так же некоторую неясность вызывает понятие свободы. Вопрос о свободе часто сводится к дискуссии на тему о том, есть ли свобода в то же время и вседозволенность или они отличаются.
Более точно было бы сказать как про собственность, так и про свободу, что нашей ценностью является добровольность.
Возможность совершения контрактов - это добровольность. Свобода вместе с ненасилием тоже является добровольностью. Вопрос не в физической стороне явления. Например, в общем случае нельзя бить человека в нос, однако, можно, если он, например, боксер, Вы тоже, и вы стоите на ринге. Важен сам факт явного или неявного его согласия на Ваши действия.
Причем понятие добровольности стирает границы между свободой и собственностью, между политической и экономической свободой, делает свободу единой, очерчивая ее пределы.
Именно возможность заключения добровольных действий и отсутствие насильственных и формирует для каждого возможность быть самими собой.
Следствием реализации идеала добровольности станет развитие. В том числе появятся предпосылки для всеми призываемого роста экономического. Чтобы понять, почему это так, надо договориться, что экономический рост - это не рост ВВП. Экономика не является собранием огурцов, зарплаты сталеваров, антирадаров и кондомов "Дюрекс", а именно так ее пытаются представить в ВВП. Экономика - это некоторая система, система разделения труда, система согласования планов. Рост экономики тогда - развитие этой системы. Такое развитие по определению возможно только в случае воздания максимально благоприятных условий для совершения добровольных сделок.
В нашей статье насилие уже неоднократно упоминалось. Вероятно, понятие насилия заслуживает чуть-чуть более пристально взгляда. Один из авторов однажды вспомнил стандартное социалистическое обвинение капитализму. Оно состояло в том, что в моральном плане уличный грабитель с пистолетом, предлагающий задуматься о том, что лучше: кошелек или жизнь; и булочник, продающий за деньги хлеб, когда некоторые голодают, ничем не отличаются. И если для соавтора продажа хлеба была точно допустимой, а грабеж - откровенно не допустимым, то найти разницу было очень интересно. Ведь, вроде бы, внешне и тут и там - нормальная сделка, и тут и там - обе стороны выигрывают, и тут и там - угроза жизни.
Разница была, может быть, не очевидна с первого взгляда, но была существенной. Говоря "кошелек или жизнь?" незнакомец уже присвоил себе то, что принадлежало жертве, т.е. право распоряжаться своей жизнью. И все что происходит дальше - нормальная взаимовыгодная сделка. В случае с булочником такого факта присвоения не наблюдалось.
И эта простая ситуация позволяет нам уточнить сущность насилия. Насилие состоит в уменьшении вариантов выбора. Раньше у тебя был и жизнь, и кошелек и ты думал, что с ними делать. Например, на деньги можно купить жене сапоги, а кровь сдать и получить еще денег. Теперь остался только кошелек.
Действие и бездействие
Последнее десятилетие вопрос о необходимости свободы был одним из лейтмотивов российской общественной жизни. Нам представляется, что ничто не бывает необходимо само по себе. При ответе на вопрос "надо или не надо?" всегда надо задать еще один - "для чего именно?".
В бездействии нет несвободы. Свобода представляет собой отсутствие общественных ограничений на деятельность. Она нужна, если мы собираемся жить и действовать, и не нужна во всех прочих случаях.
II Портрет России на белом фоне
Экономическая свобода и русские традиции
Однако распространено мнение, что свобода несовместима с глубинными основами русской культуры. Так считают либералы и социалисты, патриоты и русофобы. Из этого тезиса обычно делается один из двух одинаково бесперспективных выводов: либо Россия должна отвергнуть рынок и собственность, либо прогрессивное правительство должно уничтожить традиционную русскую культуру. Конечно, если спросить, какие из конкретных особенностей русского национального характера несовместимы со свободным обменом и защитой прав собственности, очень немногие смогут дать серьезный ответ.
Естественно, расхожее представление о лени, зависти, жестокости, склонности к воровству, пьянству и тупому подчинению как об основных качествах русских, не может считаться серьезным. . Это просто расизм и национальная нетерпимость. В отдельные моменты перечисленные недостатки могут быть распространены сколь угодно широко. Однако они не имеют ничего общего ни с сущностью русской культуры, ни с православием, ни с языком или климатом России. Эти качества являются отрицанием любой культуры, любой цивилизации. Иногда они буквально захлестывают ту или иную страну, ввергая ее в серьезный кризис. Но они никогда и нигде не могут быть сутью и смыслом существования народа, его скрепляющей силой.
Особенности национального мировоззрения и характера неразрывно связаны с религиозной историей народа. Их понимание требует сложной профессиональной работы историка, философа и психолога. Одна из лучших работ, описывающая Россию в этом отношении – «О русском национальном характере» Ксении Касьяновой . Касьянова убеждена, что набор ценностей, являющийся сущностью национальной культуры, одинаков для всех народов и восходит, в конечном счете, к нравственным заповедям мировых религий. Однако местные особенности проявляются в том, что каждая культура по-своему ранжирует эти ценности, взятые из универсального набора. Чтобы пояснить эту мысль, рискнем предложить следующую таблицу, которая, конечно, заслуживает всесторонней критики.
Особенности иерархии ценностей у разных цивилизаций
Цивилизация     Наиболее признаваемая заповедь Наименее признаваемая заповедь
Западно-христианская не укради             Почитай отца и мать
Восточно-христианская не лги                 не укради
Мусульманская не прелюбодействуй             не убий
Индийская не убий                     Не прелюбодействуй
Дальневосточная почитай отца и мать             не лги

Эта таблица получена благодаря соединению подхода К. Касьяновой с концепцией Арнольда Дж. Тойнби . Но для многих современных авторов она слишком сложна. В российской социально-философской литературе преобладает упрощенная схема, где существует не пять цивилизаций, а всего две. С одной стороны, есть Запад («современное», «открытое», «гражданское» общество, «Атлантика»). Ему противостоит Восток («традиционное», «закрытое», «авторитарное» общество, «Евразия»), куда скопом зачисляются все народы, кроме католических и протестантских. В основе такого разделения лежат работы известных евроцентристов Макса Вебера и Карла Поппера.  Некоторые из последователей этого дуализма называют себя либералами (Е. Гайдар), другие резко выступают против либерализма (А. Дугин, С. Кара-Мурза). Но они едины в том, что определяющими свойствами Запада провозглашаются индивидуализм, рационализм, частная собственность, рыночная экономика, права человека и демократия.
Вот что пишет о "сугубо рациональном мышлении Запада" Сергей Кара-Мурза. «Утрата естественного религиозного органа привела Запад к сугубо рациональному мышлению и замене качеств их количественными выражениями (или суррогатами). Запад "знает цену всего и не знает ценности ничего" (еще сказано: "то, что может иметь цену, не имеет святости"). Напротив, освящение многих явлений, общественных отношений и институтов (например, Родины, Государства, Армии, Труда) - важнейшая сторона культуры российских народов» . Из этого делается вывод, что земля и труд в России не могут быть предметом купли-продажи. Общеизвестно, однако, что государственное регулирование экономики во всем мире является источником коррупции – режима, при котором продается и покупается абсолютно все.
Виталий Найшуль описывает послесталинский социализм в СССР следующим образом. «Директора государственных предприятий из “солдат хозяйственного фронта”, беспрекословно выполнявших команды своего начальства, превратились в активные субъекты торга. Торговали они поначалу не между собой, что было бы зародышем нормального рынка, а с чиновниками министерств и ведомств. Ведомства торговались с самим центром: Госпланом, Госснабом, Министерством финансов. Те, в свою очередь, торговались с Политбюро за то или иное постановление…Все оказалось выставленным на продажу, абсолютно все – от премий и званий до краденой на фабрике пряжи» . Таким образом, при социализме продается все, включая депутатские места и постановления суда, а жители капиталистических стран гордятся своими законами и судами, испытывая даже священный трепет, когда упоминается, например, конституция.
Если русские крестьяне действительно относятся к своей земле как к святыне, они не станут задешево продавать ее спекулянтам и латифундистам. Если рабочий хочет быть совладельцем своего завода, а не продавцом рабочей силы, он не продаст свои акции, какую цену бы ему не предложили. Поэтому рынок сам по себе не уничтожает религиозного отношения к труду, а только выявляет, существует ли оно на самом деле.
Другим пунктом расхождений между Востоком и Западом является якобы разное отношение к человеку. Снова дадим слово Кара-Мурзе. «В традиционном обществе всегда сильна уравниловка - право на внерыночное получение некоторого минимума жизненных благ, принципиально отвергаемое в современном обществе (бедные есть отверженные). Уравниловка в России заложена в подсознание, в корень цивилизации. Изменения в идеологии не меняют этого подспудного чувства. Даже в период рыночного энтузиазма общественное мнение было жестко уравнительным. В октябpе 1989 года на вопpос "Считаете ли вы спpаведливым нынешнее pаспpеделение доходов в нашем обществе?" 52,8 пpоц. ответили "не спpаведливо", а 44,7 пpоц. - "не совсем спpаведливо". Что же считали неспpаведливым 98 пpоц. жителей СССР? Считали pаспpеделение недостаточно уpавнительным. 84,5 пpоц. считали, что "госудаpство должно пpедоставлять больше льгот людям с низкими доходами" и 84,2 пpоц. считали, что "госудаpство должно гаpантиpовать каждому доход не ниже пpожиточного минимума".»
Данное явление можно истолковать двояко. Возможно, люди испытывают сострадание к бедным и готовы пожертвовать даже частью своего дохода, чтобы каждый получил прожиточный минимум. В таком случае формула «государство должно гарантировать» возникла в силу непонимания того факта, что частная благотворительность эффективнее, чем государственное перераспределение. Достаточно объяснить это, и 85 процентов населения страны понесут свои деньги в благотворительные фонды.
Не исключено, однако, что сторонники «уравниловки» имеют в виду совсем другое; и их желание на самом деле выглядит так: «Государство должно гарантировать мне доход не ниже прожиточного минимума. Это надо сделать за счет других, независимо от того, сколько и как я работаю» . В отличие от первой, такая позиция является эгоистической, несовместимой с моральным кодексом мировых религий. Никто из классиков русской литературы и философии, никто из святых, почитаемых русской церковью, не одобрил бы таких убеждений. Если так считает большая часть народа, общество находится на грани гибели. Развитие возможно только после отказа от этого мнения.
Правда, не исключено и то, что сторонники государственной системы социального обеспечения склонны проявлять доброту и заботу о людях за чужой счет. Стоит ли говорить, что вышеупомянутые классики и святые не поддержали бы подобный порыв.
Не менее основательно утверждение об особой, коллективистской сущности русских. Убеждение в том, что для России характерен коллективизм, есть, а результатов этого коллективизма наблюдать не удается. Уровень развития партийной системы и других общественных институтов крайне низок. При повсеместно разбитых дорогах мы едва ли встретим много примеров самоорганизации населения для их починки. Все это означает, что в практической плоскости никакого коллективизма в России нет. Однако некоторые факты этому явлению соответствуют. Русские действительно часто склонны думать о ближних. Однако в качестве ближнего рассматривается не реальный сосед Василий Петрович, а некоторое абстрактное представление о ближнем. Нет необходимости говорить, что такие "игры с духами" к коллективизму отношения иметь не могут.
Иногда утверждают, что частное предпринимательство в России возможно, но только в сфере производства, а торговля и финансы должны контролироваться государством. Вот что пишет тот же С. Кара-Мурза. «С древности различают два типа хозяйства. Один - экономия, что означает "ведение дома" (экоса). Она не обязательно сопряжена с движением денег, ценами рынка и т.д. - это производство и коммерция в целях удовлетворения потребностей. Другой - хрематистика (рыночная экономика). Она нацелена на накопление богатства, накопление как высшую цель деятельности. В России хрематистика никогда не смогла занять господствующего положения: породив острые противоречия, она в начале века привела к революции. Нет заметных успехов в ее насильственном внедрении и сегодня» .
Аристотель считал хрематистикой все финансовые операции, крупную торговлю и товарное производство. Такой взгляд не совпадает с определением Кара-Мурзы, который называет хрематистикой любую деятельность, имеющую своей высшей целью накопление богатства. На самом деле, никто не может точно угадать, в чем состоит высшая цель того или иного поступка . Допустим, рабочий ежемесячно откладывает часть зарплаты на банковский счет. Какова его цель? Накопление богатства? Или он просто хочет купить автомобиль? Или стремится поступить  в Оксфорд? Это знает только сам рабочий. Поэтому выделить «хрематистику» как реальное явление, и тем более доказать, что она чужда традициям России, невозможно.
Стоит отметить, кстати, что «насильственное внедрение» какой бы то ни было формы хозяйствования несовместимо с либеральными принципами. Закон, навязывающий любому предприятию выбор между тремя организационно-правовыми формами, неприемлем для сторонника экономической свободы. Если несколько граждан желают учредить предприятие, отличающееся от стандартного общества на паях более коллективистским и уравнительным устройством, это их неотъемлемое право. Не гражданский кодекс, а учредительный договор основателей должен быть правовой основой жизни любого хозяйства.
Чтобы закончить разговор о «традиционном» обществе, обратимся к рейтингу экономической свободы, который ежегодно публикуется американским фондом «Наследие» . Мы увидим, что частная собственность и рыночные отношения довольно часто успешно сочетаются с незападной «традиционной» культурой. Согласно этому рейтингу, в мире есть лишь восемь стран, чья экономика полностью открыта для внешней торговли. Это Гонконг, Сингапур, Кипр, Эстония, Литва, Армения, Монголия и Уругвай. Из этого списка к Западному миру относятся только Эстония и Литва. Среди стран, где в наибольшей степени защищена частная собственность, фонд «Наследие» указывает Японию, Южную Корею, Сингапур, Гонконг, Тайвань, Кипр, Чили, Кувейт, Бахрейн и Объединенные Арабские Эмираты. А вот такие «пионеры капитализма», как Франция, Италия, Испания, Португалия и Израиль, в этот перечень не вошли. Роль стран Азиатско-Тихоокеанского региона особенно примечательна. Сто лет назад они были бедными и зарегулированными, а сегодня свободны и процветают. При этом их традиционная буддийско-конфуцианская культура сохранила самобытность, и никакое насаждение «протестантской этики» не понадобилось.
Многие из культурно-психологических особенностей нашего народа  часто трактуются, как качества, несовместимые с рыночной экономикой. Однако следует понимать, что рынок не выносит только склонности к агрессивному насилию; к любому другому поведению он готов приспосабливаться. Агрессивность в той или иной мере присуща многим людям, но среди культурных людей всех наций существует согласие, что это – разрушительная сила, которую надо преодолеть. Очевидно, экономика, основанная на частной собственности, ни в коей мере не враждебна коллективизму, альтруизму или аскетизму. Каждый участник рынка может свободно вносить свой доход или труд в общину, жертвовать имущество и деньги на благотворительность, ограничивать свой уровень потребления. Рынок не навязывает решение, он только расширяет круг возможного выбора. В отличие от унифицирующего социализма, он позволяет быть собой.
О рационализме
Упомянутое отличие рынка от других систем социальной организации в том, что первый не навязывает решение, но расширяет круг возможного выбора заслуживает отдельного рассмотрения.
Широко распространенный аргумент, адресованный либералам, состоит в том, что последние насильственно насаждают нечто, для отдельных людей неприемлемое. Выше мы определили, что основой либерального мировоззрения является принцип добровольности, идея ненасилия. В свете этого, возникает вопрос, что же именно является неприемлемым.
Возможно, неприемлемым является отрицание насилия. Однако, едва ли идея насилия совместима с какой-либо общепринятой системой морали. И дело не в том, что не существует системы морали, основанной на насилии. Дело в том, что принятие обществом такой морали сделало бы его нежизнеспособным. Об этой важной проблеме мы уже упоминали.
Но речь может идти и о неверно интерпретируемом либерализме. Если речь не идет о запрете на насилие, возникает вопрос, что же именно мешает сделать человеку либеральное устройство?
Однако, таких действий не существует. Возможна широкая благотворительность за свой счет, возможно создание колхоза с теми, кому это интересно; возможно поддержка национального производителя своими силами .
Необходимо признать, что немалая часть непонимания сути либеральной теории рождена людьми, которые в разное время и в разных странах называли себя либералами. Наиболее подробно этот вопрос анализирует Хайек, который противопоставляет антирационалистический и рационалистический индивидуализм .
Первый возводит существующий порядок к преднамеренному замыслу, второй - трактует его как непреднамеренный результат преднамеренных индивидуальных действий.
В качестве примера рационализма приводится Декарт, который пишет, что "Спарта была некогда в столь цветущем состоянии не оттого, что законы ее были хороши каждый в отдельности... но потому, что все они, будучи составлены одним человеком, направлялись к одной цели" . Стоит ли говорить о том, что декартовский образ Спарты тождественен описанной Мизесом организации.
Однако, "…человеческий Разум с большой буквы не существует в единственном числе, как данный или доступный какой-либо отдельной личности, что, по-видимому, предполагается рационалистическим подходом, но должен пониматься как межличностный процесс, когда вклад каждого проверяется и корректируется другими. Этот тезис не предполагает, что все люди равны по своим природным дарованиям и способностям, а означает только, что ни один человек не правомочен выносить окончательное суждение о способностях, которыми обладает другой человек, или выдавать разрешение на их применение" .
Такая постановка вопроса делает акцент немного на другую сторону проблемы планирования, чем ту, которую подчеркивал Мизес. Речь идет скорее не об ограниченности организации существованием воли планировщика, ее преходящим характером, а о неэффективности сознательного планирования социальных процессов.
Разумеется, любая разумная деятельность связана с планированием. Мизес писал: “Что бы ни делали люди в рамках рыночной экономики, они всегда реализуют свои собственные планы. В этом смысле каждое действие человека предполагает планирование. Защитники идеи планирования призывают вовсе не к тому, чтобы заместить хаос порядком планирования. Они стремятся сделать так, чтобы вместо планов всех и каждого реализовывался план самого планировщика”
Описанное замещение индивидуальных планов идеями планировщика является типичным упрощенчеством. Планы всех редуцируются в пользу планов некоторых, что снижает уровень информации в системе принятия решений.
Рациональная доктрина основана на идее, черпающей свое основание в естественных науках и необоснованно перенесенной позже на науки общественные, в частности экономическую теорию. Идея состоит в известности данных, необходимых для принятия решения.
"Экономически рациональный человек… наделен склонностью приводить данные средства в соответствие с данными целями. Само это понятие предполагает некий заданный образ целей и средств" .
Именно такая постановка задачи порождает "инженерный" подход к общественным фактам. При наличии всей необходимой информации принимаемые решения уже содержатся в наличных данных, что уничтожает, в частности, идею предпринимательского, конкурентного процесса, открывающего новые возможности. В этом смысле не удивительно, что "заданный образ целей и средств" приводит, с одной стороне, к идее социального конструирования на макроуровне, а с другой - к идее равновесия, следующего из решения поставленной задачи в заданных координатах цели-средства. Понятие такого равновесия в России более известно, правда, под названием застоя.
Вероятно, наиболее красиво данная проблема сформулирована Хайеком, назвавшим одну из подглав своей книги "О том, как то, что нельзя узнать, нельзя и спланировать" . А если нельзя спланировать, то не стоит и пытаться…
Либерализм и не пытается. В реальности суть либерального предложения состоит не в приведении общества в соответствие с некоторой идеальной картиной действительности, а в создании условий, которые позволят этой картине наиболее точно отражать пожелания людей, быть самими собой.
К государству согласия
Многие сходятся в том, что Запад отличается от Востока в том, что на Западе индивид стоит выше государства, а на Востоке - государство выше индивида. Представляется, что этот спор ошибочен. Ошибочен, потому что в споре о первенстве забывают о том, что реальны только люди. Поэтому надо закончить спор об отношениях государства и гражданина. Гораздо лучше подумать о том, как относиться друг к другу.
Ведь ограничивает свободу и совершает насилие не мифическое государство, а люди, действующие от его имени.
Важны ответы на многие вопросы. Можно ли заставлять кого-то делать добро? Будет ли насильственное добро добром? Приемлемо ли быть добрым за чужой счет? Правда ли что люди делятся на компетентных и некомпетентных? И верно ли, что некто может отделить одних от других? Действительно ли оправдано вмешиваться в жизнь человека, если Вы признали его некомпетентным?
Либерал на все эти вопросы ответит "нет!". И, возможно, добавит, что отдельной темой для размышления является вопрос: "Что именно называется добром?". Можно предсказать, что ответов было бы много.
Хайек в свое время предложил две пары противопоставлений: "демократия-авторитаризм", "либерализм-тоталитаризм". В первой паре мы видим способы принятия решений (один человек - большинство), во второй паре мы видим варианты общественного устройства (от полной регламентации до свободы заключения добровольных сделок). В целом верно. Разные варианты общественного устройства совместимы с разными способами принятия решений.
Однако Хайек кое-что проглядел: стараясь, втиснуть известные ему понятию в схему, он не совсем верно авторитаризму противопоставил демократию, т.е. принятие решение простым большинством голосов. Формальная логика подсказывает, что в данном случае слову "один" противостоит не "большинство", а "все". Кстати, именно так работает рыночный механизм, когда сделки совершаются по взаимному согласию всех участвующих сторон . Демократический механизм последним указанным свойством не обладает. Вы платите налоги, даже если не одобряете способ траты ни единой копейки.
Очевидно, что стремление к либеральному идеалу, предполагает движение в обоих направлениях. С одной стороны, необходимо увеличение степени свободы. С другой стороны, дальнейшее развитие механизмов принятия решений в сторону единогласия.
III Программа русских австрийцев
Австрийская школа и неоклассическая теория
Сегодня из экономических учений наибольшим влиянием пользуется монетаризм, одна из доктрин чикагской школы. Сама чикагская школа является одним из вариантов неоклассической экономической теории и воспринимается как ее крайне либеральное крыло. Однако либерализм сторонников Фридмена заметен только тогда, когда их сравнивают с кейнсианцами или марксистами. Вот что пишет немецкий экономист Ганс-Герман Хоппе:
«В 30-х и 40-х годах чикагская школа считалась школой левого направления, и считалась, надо сказать, справедливо. Фридмен тогда обосновывал необходимость центрального банка и бумажных денег, выступая против золотого стандарта. Он искренне разделял принципы перераспределяющего государства, государства благосостояния, когда выдвигал свои предложения о гарантированном минимуме дохода (система так называемых отрицательных налогов), на уровень которого он не накладывал никаких ограничений. Он защищал принцип прогрессивного налогообложения дохода, стремясь достичь максимально возможного уравнения богатства. Он участвовал в разработке концепции и практическом воплощении системы налогообложения дивидендов. Фридмен поддержал идею, в соответствии с которой государство может вводить налоги для финансирования производства благ, имеющих положительные экстерналии, или таких, про которые оно думает, что они могут иметь этот эффект. Это означало, что нет ничего такого, что государство не могло бы начать производить, финансируя это производство из налогов... Сегодня, полвека спустя, чикагская школа, не изменив существенно своих взглядов, считается школой правой, защитницей принципов свободного рынка. Более того, считается, что именно это направление в экономической науке является пограничным, отделяя респектабельных правых от правых экстремистов.»
В самом деле, сторонники чикагской школы признают наличие так называемых «провалов рынка», когда, по их мнению, необходимо государственное вмешательство в экономику. Они выделяют четыре категории провалов: асимметричная информация, внешние эффекты, общественные блага и естественные монополии. Однако теория провалов рынка не имеет научных оснований, и является ничем иным, как социалистической демагогией.
Поэтому чикагская школа не может считаться либеральной. Настоящими сторонниками свободного рынка являются экономисты, принадлежащие к австрийской школе, создателями которой были Карл Менгер, Евгений Бем-Баверк, Людвиг фон Мизес и Фридрих фон Хайек. Наиболее последовательными их продолжателями на Западе стали Мюррей Ротбард, Ганс-Герман Хоппе и Джозеф Салерно, а в России – Борис Львин, Юрий Кузнецов, Григорий Сапов и, отчасти, Андрей Илларионов. Ниже мы покажем, в чем состоит принципиальная разница между сторонниками австрийской школы и последователями неоклассических теорий, которых придерживается большинство российских либеральных реформаторов последнего десятилетия.
Асимметричная информация
На некоторых рынках, утверждают неоклассики, покупатель, в отличие от продавца, не может точно определить качество товара, который он приобретает.   Рядовой посетитель аптеки не может быть знатоком фармакологии, а обычный банковский вкладчик – специалистом в области финансов и кредита. Поэтому у продавцов возникает стимул поставить некачественный товар или услугу под видом качественного. Более того, те продавцы, которые так не поступают, получают меньше прибыли, и в итоге проигрывают конкурентную борьбу, после чего покидают рынок. Это может исправить только государство. Оно должно ввести жесткое лицензирование предприятий, которые могут злоупотребить своим информационным превосходством. Во многих отраслях должны быть насильно введены государственные стандарты качества, безопасности и информационной прозрачности.
Законы о лицензировании, а также законы о регулировании финансовых рынков в сочетании с государственной монополией на некоторые товары являются следствием этого убеждения.
Очевидно, однако, что на свободном рынке каждый сам выбирает, в каких областях получить специальную подготовку, а в каких доверять авторитетам. Если нет лицензий и принудительных стандартов, процедура конкуренции выявляет наиболее эффективных производителей. Только фирмы, чья продукция всегда имеет высокое качество, могут завоевать репутацию, без которой нельзя находиться на рынке долгое время. Система лицензирования ограничивает конкуренцию и подрывает доступ на рынок, а принудительные стандарты качества явным образом сокращают круг возможностей потребителя. Представьте себе, что государство запретило продажу автомобилей, которые не могут развивать скорость свыше 200 километров в час. Экономические последствия этой меры ничем не отличаются от запрета на деятельность банков, чьи резервы составляют менее 20 процентов от обязательств. Однако первое предложение вызовет у «чикагцев» негодование, а второе – непременный элемент их политики.
Внешние эффекты
Бывает так, что чья-то хозяйственная деятельность наносит ущерб окружающим. Например, если напротив вашего дома кто-то построит химический завод или аэродром, вы будете страдать от дыма и шума. Сторонники неоклассической теории уверяют, что рынок эту проблему решить не может, и требуется государственное вмешательство. Однако Рональд Коуз доказал, что оно не нужно, если четко определены права собственности .
Например, если воздух над вашим домом принадлежит вам, и если кто-то намерен наполнить его дымом, он не имеет право делать это без вашего разрешения. Вред всегда наносится конкретным людям, и они вправе договориться с любым производителем о взаимно приемлемых условиях. Главное – четкая спецификация прав собственности на спорные блага .
Случай положительных внешних эффектов тоже не предполагает государственного вмешательства. Компенсация частным производителям внешних эффектов возможна только за счет изъятия средств из других прибыльных проектов, которые удовлетворяют более насущные потребности .
Общие блага
С точки зрения неоклассической теории, существует ряд товаров и услуг, которые обладают двумя свойствами, исключающими их рыночное производство. Во-первых, расходы по их производству и эксплуатации не зависят от того, сколько людей будет пользоваться данным благом. Во-вторых, никого нельзя исключить из числа пользователей данного блага, если он не оплатил его. Стандартным примером общественного блага является фонарь или маяк. Впрочем, атомная бомба тоже подходит под это определение.  Без государственного регулирования, считают неоклассики, таких благ будет производится меньше, чем нужно обществу.
Только насильственное принуждение может заставить определенную категорию людей платить за эти блага. В противном случае расцветет «безбилетный проезд»: люди, не заплатившие за создание общественных благ, будут, тем не менее, пользоваться ими.
На самом деле, во-первых, только свободные индивиды, но никак не государство, могут знать истинные потребности общества в тех или иных товарах и услугах (фонарях, маяках, атомных бомбах). Во-вторых, если собственник готов согласиться с тем, что созданный им фонарь используется и посторонними людьми, значит, никакой проблемы нет. Наконец, в-третьих, представляется совершенно неоправданным облагать человека налогами на создание «общественных благ», не зная наверняка, захочет ли он этими благами пользоваться.
Фактически «общественных благ» не существует, любой товар или услуга могут производиться на основе частной собственности и добровольного обмена.
Монополии
С 1891 года, когда в США был принят первый антитрестовский закон Шермана, так называемая антимонопольная политика стала одним из основных видов государственного регулирования экономики. В российской прессе постоянно появляются сообщения о том, как антимонопольные органы Запада запретили или разрешили слияние каким-нибудь корпорациям. Известно, что судебные власти США совершенно серьезно обсуждают вопрос о насильственном расчленении компании «Майкрософт», которая «виновна» в том, что продавала свои операционные системы и веб-браузеры не по отдельности, а только единым пакетом. Первая мысль, которая приходит в голову человеку, узнавшему о подобной практике, очень проста. Нет более надежного способа сделать чиновников продажными, чем дать им право карать и миловать крупный бизнес.
Однако защитники антимонопольного регулирования утверждают, что его цель совсем другая. Они рассматривают совершенно-конкурентный рынок и монополию как диаметрально противоположные состояния экономической жизни. Неоклассическая теория указывает, что рынок, на котором действует бесконечное множество продавцов, лучше учитывает запросы потребителей и обеспечивает более низкие издержки, чем олигополия или монополия.
На самом деле совершенство конкуренции не имеет отношения к тому, сколько продавцов действует на рынке. О чистой конкуренции можно говорить только тогда, когда все действующие лица, включая государство, воздерживаются от агрессивного насилия. Никто же не будет утверждать, что российский футбольный чемпионат, где играет 16 команд, более враждебен свободному рынку, чем хоккейный, где участников 18.
Некоторые сторонники антимонопольных законов утверждают, что монополизация рынка возникает не тогда, когда на небольшое количество продавцов приходится значительная доля продаж, а тогда, когда рентабельность предприятий сильно превышает доходность бизнеса в других отраслях. Очевидно, однако, что только государственное регулирование, затрудняющее переливы капитала между отраслями, может привести к ситуации, когда тот или иной вид деятельности в течение долгого периода является более прибыльным, чем любой другой. В условиях свободной конкуренции любой владелец капитала при прочих равных условиях предпочитает вкладывать деньги в более прибыльное дело. Если в какой-то отрасли рентабельность высока, через некоторое время в ней возникнет много новых предприятий, что обострит конкуренцию и снизит прибыльность. Если же она относительно низка, капитал неизбежно покидает ее. В долгосрочном периоде во всех отраслях средняя рентабельность одинакова.
Более того, с точки зрения австрийской школы, «прибыль» того или иного предприятия вообще не может быть измерена внешним наблюдателем. И дело здесь даже не в стимулах к фальсификации отчетности, которые возникают благодаря действиям государствами. Просто настоящая прибыль, ради которой работает любой предприниматель, не измеряется одними только деньгами. Очень часто главной целью бывает политическое влияние или, например, чувство причастности к техническому прогрессу. В какой степени эти желания удовлетворены, может знать только тот, кто их испытывает. Государство против того, чтобы богатство сосредотачивалось в руках предпринимателей. Однако оно мирится с тем, что радость творчества монополизирована художниками, а удовольствие от возможности остановить любую машину – работниками ГИБДД.
На практике антимонопольное регулирование всегда носит избирательный характер и сводится к нанесению ударов по фирмам, не имеющим особых отношений с правительством. Его прямое следствие – формирование слоя избранных компаний, помещенных в тепличные условия, связанных с государством и удерживающих монополию, основанную на насильственном уничтожении конкурентов.
Естественные монополии
С точки зрения современной неоклассической теории, в производстве некоторых товаров и услуг, имеющих ключевое значение для экономики, конкуренция невозможна, так как требует слишком больших затрат. Энергетика, транспорт, связь, коммунальное хозяйство – это отрасли, в которых монополия якобы предопределена технологически. Строительство параллельных железных дорог, конкурирующих нефтепроводов и аэропортов или нескольких альтернативных линий электропередачи, подведенных к одному дому, кажется абсурдным и невозможным.
Российские последователи чикагской школы всегда выступали за жесткий государственный контроль над инфраструктурными отраслями, показывая себя большими этатистами, чем относительно умеренный М. Фридман . Сегодня так называемые «естественные монополии» живут по законам плановой экономики: решения о ценах и объеме производства на предприятиях принимаются не их собственниками, а государственной бюрократией.
На самом деле, невозможность конкуренции в перечисленных отраслях – просто пустая выдумка. Минимальное знакомство с экономической историей показывает, что электроэнергетика и телефонная связь возникли в 19 веке благодаря частному бизнесу. Едва появившись, эти отрасли стали ареной интенсивной конкуренции.
В блестящей работе «Миф о естественной монополии» Томас ди Лоренцо цитирует следующий отрывок из Гарольда Демсеца: «За один только 1887 год в Нью-Йорке возникло шесть компаний электрического освещения. В 1907 году в Чикаго официальным разрешением на ведение деятельности обладали 45 предприятий электрического освещения. До 1895 года город Дулут, штат Миннесота, обслуживали пять электрических компаний, а в Скрэнтоне, штат Пенсильвания, в 1906 году таких компаний было четыре… В конце XIX века конкуренция в газовой промышленности [речь идет о газовом освещении улиц – прим. перев.] США была самым обычным явлением. К началу 1884 года в Нью-Йорке действовало шесть газовых компаний… Для телефонной промышленности была характерна постоянная конкуренция… В 1905 году, только в крупнейших городах, как минимум две телефонные компании существовали в Балтиморе, Чикаго, Кливленде, Колумбусе, Детройте, Канзас-сити, Миннеаполисе, Филадельфии, Питтсбурге и Сент-Луисе» .
Эта конкуренция была насильственно уничтожена государством, которое пожелало подчинить и монополизировать ключевые отрасли экономики. Теория  «естественной монополии» была разработана гораздо позже, и ее единственной целью была политически мотивированная апология государственного вмешательства в экономику.
Ссылки на невозможность проведения двух водопроводных труб в один дом и т.п. теряют смысл, если рассмотреть их подробнее. Как отметил Юрий Кузнецов , реальная конкуренция между поставщиками коммунальных услуг происходит во время проектировки строительства новых домов. Строительная компания рассматривает предложения конкурирующих производителей и выбирает наиболее выгодное из них.   Аргумент о том, что конкуренция в области инфраструктуры приведет к тому, что все улицы будут постоянно перекопаны, просто курьезен. Чтобы отвергнуть его, достаточно вспомнить, что в рыночной экономике городская земля, как и любой ограниченный ресурс, находится в чьей-то собственности. Хозяин земли выбирает, что для него выгоднее - проход пешеходов или прокладка труб – и на этом проблема исчерпана.
В заключение следует добавить, что не существует корректного способа определить, в каких именно отраслях существует «естественная монополия». Классик австрийской школы Мюррей Ротбард писал: «Само выражение “общественная инфраструктура” – абсурдно. Любое полезное благо полезно “для публики”, и практически любое благо… может рассматриваться как “необходимое”. Все попытки выделить какие-либо отрасли в качестве “общественной инфраструктуры” – абсолютно произвольны и необоснованны» .
Деньги
Если до сих пор мы излагали учение чикагской школы, опираясь на  неоклассический перечень провалов рынка, ошибочный, но отчасти рациональный, то теперь рассмотрим ту его часть, которая уже не имеет ничего общего со здравым смыслом. Речь идет о деньгах.
С точки зрения австрийской школы, люди могут использовать при обмене любые средства платежа. Товары, слитки золота, монеты, ценные бумаги, векселя, местные или зарубежные банкноты – каждый выбирает, что ему удобнее .
Если государство вмешивается в этот процесс выбора, запрещая те или иные возможности, кто-то из участников рынка страдает. Если правительство разрешает совершать платежи только государственными бумажными деньгами, эта тенденция доходит до логического предела. Если, к тому же, количество бумажных денег постоянно растет, возникает инфляция, сопровождающаяся непредсказуемым перераспределением богатства .
Выпуская новые деньги, государство всегда передает их (в виде кредита или бюджетных расходов) конкретным людям, которые успеют потратить свеженапечатанную наличность до того, как вырастут цены. Таким образом, они обогатятся за счет тех, кто находится дальше от государственной кормушки и получит новые деньги уже тогда, когда они обесценятся. Именно этот механизм был применен в России в 1992-1995 годах, когда интенсивное кредитование Центробанком коммерческих банков привело к становлению финансовой олигархии.
Сторонники чикагской школы признают вредоносность инфляции. Однако они хотят, чтобы люди осуществляли платежи только государственными бумажными деньгами, и чтобы количество этих денег в обращении определял центральный банк. Это подобно тому, как если бы алкоголик, желающий завязать со спиртным, купил бутылку водки, принес домой, открыл и «на всякий случай» налил в стакан, не намереваясь, однако выпить.
Главной задачей центральных банков во всем мире считается борьба с инфляцией. Инфляция же бывает именно оттого, что центральные банки печатают деньги. Уничтожьте центральные банки – и инфляции не будет, как не было ее в 19 веке. Этот элементарный принцип австрийской школы остается чуждым для монетаристов.
Основные заблуждения левого направления
Однако, есть и нечто, что объединяет австрийскую школу с представителями монетаризма - критика социализма, кейнсианства и прочих левых теорий. Однако в австрийском случае - критика последовательная, доведенная до конечных логических выводов.
Из традиционных мифов "левизны" наиболее существенны следующие:
    Миф о неравноценном обмене;
    Мифы о коллективных сущностях.
Миф о неравноценном обмене
Мало что принесло цивилизации больший вред, чем предубеждения против торговли. Такие предубеждения основаны на том, что акт обмена воображается чем-то подобным потере кошелька - "что я нашел, то другой потерял".
Однако простейшие размышления показывают, что целью любой деятельности, в том числе обмена, является улучшение жизни человека. Обмен же основан на том, что обменивающие стороны получают то, что они ценят больше взамен того, что ценят меньше. И если различие в парфюмерных вкусах разных людей сомнения не вызывает, то понимание того, что и трудовой контракт основан на разных оценках стоимости труда, более затруднительно.
Поднятый на уровень стран этот миф породил еще одну свою разновидность - миф о торговом балансе т.е. убеждение в том, что есть некое желательное состояние торгового баланса и он означает что-то иное, чем среднюю склонность населения данной страны давать иностранным гражданам в долг или брать взаймы.
Простейшие же размышления показывают, что как экспорт, так и импорт является взаимовыгодными сделками. Эти два вида торговли, как и все остальные ее виды приносят пользу всем ее участникам. Проблема торгового баланса так же существенна как и проблема баланса поцелуев. Представим человека, который решил подсчитать случаи, когда вы поцеловали кого-то, потом случаи, когда поцеловали вас, и вычесть одно из другого. Реальность состоит в том, что каждый поцелуй делал вас более счастливым. И если какая-то арифметика вообще имеет здесь смысл, то разумнее было бы эти числа сложить. Вычитание же импорта из экспорта по сути ничем не отличается от приведенных выше расчетов.
Миф о коллективных сущностях
Данный миф постулирует существования и особые интересы отдельных коллективных сущностей - классов, наций, общества и т.д.
Однако, все приведенные выше слова - не более чем способы классификации людей, классификации по определенному признаку. Однако глубочайшим заблуждением является наделение таких коллективных сущностей едиными целями и единой волей .
Например, то, что мы назвали некую группу лиц сумасшедшими и отделили их от здоровых, не может позволить нам предсказать их отношение к куриному супу и многим другим более и менее существенным темам. Каждый сумасшедший сходит с ума по-своему, но и здоровые отличаются не менее резко. Эти группы так же неоднородны как, например, рабочие и предприниматели, русские и китайцы.
Одним из наиболее распространенных следствий мифа о коллективных сущностях является протекционизм. Основой идеологии протекционизма является убежденность в том, что принадлежность к определенной нации важна для рассмотрение природы рыночного обмена. При этом особым приоритетом обладают сделки с гражданами той же самой страны.
Взяв на вооружение существование и особые интересы коллективных сущностей, некоторые идут дальше и считают, что им известны интересы этих сущностей. И, после того, как эти интересы найдены, необходимо заниматься претворением их в жизнь.
Как было отмечено выше, коллективных сущностей в природе нет. Однако, даже осознавая это, под общим интересом часто понимают некую "общую пользу", которая получается из суммирования "личных польз". Однако и эта идея не более основательна.
Если мы складываем 3 кг яблок и 2 кг груш, то мы можем пойти по двум путям. Во-первых, сложить их "в натуре" и получить 5 кг фруктов. Однако мы должны понимать, что пять килограммов фруктов означают очень разные ситуации. Это может быть и 3 кг груш, и 2 кг яблок. А также 5 кг бананов. Так что, цифра получается не больно-то познавательной. Во-вторых, можно сложить их используя их цены т.е. относительную ценность. Однако, рынка личных польз не существует и такого механизма сложения просто нет.
Так что, ни один из указанных двух механизмов не позволит нам сказать, что лучше для общества, а что хуже. При этом, надо заметить, что полезность вовсе не носит количественного характера и складывать ее никаким образом не допустимо. Полезность носит характер порядковый и выявляется из отдельных действий. Из них можно прийти к выводу, что кто-то ценит сигареты "Кэмел" больше, чем чашку кофе. Однако из действий мы не сможем вывести, что поход в кино для студента Ивана чем-то лучше, чем чашечка риса и Мао портрет для китайца-коммуниста. Поэтому попытка вывести общую полезность из индивидуальных предпочтений, носящих порядковый характер, так же бессмысленна, как сложение результатов (например, троек победителей) национальных конкурсов красоты .
Краткая программа действий
Таким образом, приверженцы неоклассической теории, и чикагской школы в частности, не могут рассматриваться как сторонники экономической свободы. В лучшем случае, их можно назвать центристами, занимающими промежуточную позицию между либеральной австрийской школой и тоталитарным марксизмом.
В России есть достаточно политических сил, чьи экономические программы основаны на идеях марксизма или чикагского монетаризма. Однако последовательные либералы, сторонники свободного рынка, разделяющие учение Мизеса, Хайека и Ротбарда, до сих пор не создали организованного движения.
Экономическая программа этого движения должна предусматривать следующие меры:
    Ликвидация государственной монополии на деньги, снятие ограничений на бартер, обращение золота и иностранных валют.
    Отмена всех правил банковского регулирования и контроля. Либерализация финансовых рынков.
    Уничтожение всех корпоративных налогов. Существование единственного налога, размер которого не зависит от доходов и богатства плательщика.
    Уничтожение всех процедур лицензирования и принудительных стандартов, что послужит развитию стандартов добровольных.
    Уничтожение антимонопольного законодательства, полное дерегулирование «естественных монополий».
    Уничтожение трудового, семейного, земельного и других "отраслевых" кодексов. Верховенство контракта по отношению к законодательству.
    Уничтожение всех внешнеторговых пошлин и нетарифных ограничений на внешнюю торговлю.
    Полное прекращение государственной поддержки сельского хозяйства и промышленности.
Осуществление программ австрийской школы должно привести к большим переменам. Каждое предприятие будет свободно от уплаты налогов. Бухгалтерский учет перестанет быть орудием государственных надсмотрщиков и сохранятся лишь те его компоненты, которые действительно полезны хозяевам и управляющим фирм. Талантливые экономисты, которые сегодня тратят свои силы, чтобы скрыть доход фирмы от государства, займутся чем-то другим, приносящим конкретную пользу потребителям.
Значительно повысится гибкость и динамичность всех предприятий. Исчезнут законы, запрещающие демпинг, слияния и инвестиции в «непрофильную» деятельность. Каждый предприниматель будет сам определять степень риска, который он согласен перенести. Банки будут выдавать кредиты, не оглядываясь на навязанные сверху нормативы. Поэтому капитал станет дешевым и доступным. Многие люди, которые сегодня не могут собрать стартовый капитал смогут открыть свое дело. В отраслях, которые сегодня монополизированы и подчинены государству, появятся новые предприятия.
Сегодня государство поддерживает тех бизнесменов, которые добились успеха в прошлом, удушая регулированием и налогами их начинающих конкурентов, особенно заграничных. Но если власть обратится к идеям австрийской школы, она будет относиться к конкуренции беспристрастно, защищая лишь тех, кто подвергается прямому насилию. При новом режиме разбогатеть сможет только тот, кто сумеет с наибольшей эффективностью удовлетворить потребности окружающих людей. Конкуренция между предпринимателями обострится, а это выгодно и тем, кто покупает их товары, и тем, кто предлагает им свой труд. Поэтому нельзя сказать, что в условиях свободного рынка богатые становятся богаче, а бедные – беднее.
Многие товары и услуги значительно подешевеют. Во-первых, этому поспособствует отмена НДС, акцизов и других налогов, завышающих цену товара. Во-вторых, полный отказ от  внешнеторгового протекционизма будет означать для граждан России возможность приобретать самые дешевые товары, производимые в мире. Наши заводы, в свою очередь, получат доступ к самому дешевому сырью, а значит, и их продукция будет стоить меньше. Конечно, некоторые виды продукции подорожают. В первую очередь это относится к топливу и электричеству, ведь сегодня государство искусственно поддерживает их цены на уровне гораздо ниже мирового. Но и в этом будут свои плюсы – возрастет эффективность использования энергоресурсов, вероятно, уменьшатся выбросы дыма в атмосферу.
Навсегда исчезнут такие явления как инфляция, слабость рубля и бегство капитала. Рубль станет единственной валютой в мире, которая свободно обменивается на золото по заранее объявленному курсу. В обращении появятся золотые монеты, а бумажные купюры будут стоить столько же, сколько соответствующая сумма в металле. Золотой стандарт сделает Россию идеальным местом для финансовых инвестиций и ощутимо укрепит ее авторитет.
Перестройка экономической политики страны в соответствии с идеями австрийской школы стала бы беспрецедентным в мировом масштабе событием. До сих пор даже половинчатые шаги в этом направлении приводили к эффекту, который называется «экономическим чудом». И если бы сегодня Россия осмелилась создать более либеральную экономику, чем та, что существует в Гонконге, результат был бы просто фантастическим.

Другие материалы в этой категории: « Лекция Гарри Каспарова Сделай себя счастливым »

 

 

Подпишись на новости в Facebook!

Новые материалы

мая 25 2017

Адвокаси Кэмп интеллектуальных и гражданских активистов 2017

Мир наизнанку. Параметры нового нормального   Аналитический центр «СТРАТЕГИЯ» Научно-исследовательский центр Мизеса Время: 21 июля (пятница) – 25 июля (вторник) 2017г. Место: комфортный пансионат на…