Расцвет и упадок профсоюзов

Автор  01 марта 2008
Оцените материал
(0 голосов)

Доля членов профсоюзов в общем количестве работников частного сектора сокращается уже 50 лет. Это неуклонное падение популярности профсоюзов обусловлено одним основополагающим фактором: экономика Соединенных Штатов превращается из корпоративистской, регулируемой государством, в свободную и конкурентную. В корпоративистском режиме профсоюзы играют центральную роль, но в либеральной, плюралистической системе их место — на периферии.

В основе статьи лежит работа профессора Вахтера «Профсоюзы: корпоративистский институт в конкурентном мире», опубликованная в журнале University of Pennsylvania Law Review (2007. Vol. 155). Впервые: Wachter M. The Rise and Decline of Unions // Regulation. 2007. Summer. (http://www.cato.org/)

Чтобы понять причины снижения количества членов профсоюзов, необходимо вернуться к периоду, когда их могущество впервые резко возросло — к эпохе Нового курса. Анализируя различия в политэкономическом устройстве страны сегодня и во времена Нового курса, необходимо обратить внимание не только на законодательные акты о труде, но также на корпоративное и антитрестовское законодательство. Профсоюзы действовали успешно в 1930-е годы, когда цели всех этих трех категорий законодательства совпадали. Сегодня же они вступают в противоречие друг с другом.

Большинство специалистов по истории профсоюзов объясняют сокращение количества их членов совпадением ряда не связанных между собой экономических и правовых факторов. Исследователи, занимающиеся проблемами рынка труда, как правило делают акцент на экономических аргументах — от изменений в структуре занятости до усиления конкуренции — как на внутреннем, так и на международном рынке. Что же касается специалистов по трудовому праву, то они, естественно, сосредоточивают внимание на причинах юридического порядка — например, трудностях борьбы с противодействием менеджмента созданию профсоюзов на предприятиях. В настоящей статье мы утверждаем, что экономические и правовые факторы в данном случае следует рассматривать через одну и ту же призму. Самое главное здесь — выбор устройства экономики. Именно политико-экономическая ситуация определяет роль профсоюзов.

История американских профсоюзов состоит из двух «актов»: в ходе первого мы наблюдаем их почти взрывной рост, а в ходе второго — упадок. Лейтмотивом «первого акта» стала корпоративистская экономическая политика администрации Франклина Рузвельта: именно она легла в основу всех новшеств, содержавшихся в Национальном законе об оздоровлении промышленности (National Industry Recovery Act, NIRA). В рамках концепции корпоративизма свободная конкуренция рассматривается как деструктивная сила, которую необходимо обуздывать и направлять в нужное русло с помощью институтов, обеспечивающих «честную конкуренцию» под неусыпным надзором государства, выступающего при необходимости в роли посредника. Согласно этой теории, честная конкуренция означает «стабилизацию бизнеса» за счет установления цен, позволяющих поддержать «справедливый», по мнению профсоюзов, уровень оплаты труда, и экономической политики, реагирующей на требования институциональных субъектов — таких, как профсоюзы и корпорации, — а не индивидов.

В ходе «первого акта» нашей «пьесы» профсоюзное движение быстро завоевало довольно сильные и влиятельные позиции. Их цель — оградить от конкуренции сферу оплаты труда — практически идеально соответствовала постулатам корпоративистской идеологии. Поэтому профсоюзы в ее рамках играли центральную и позитивную роль, служа противовесом могуществу частных компаний и выступая в качестве самостоятельной институциональной силы в процессе разработки экономической политики. В рамках системы, сложившейся в этот период, профсоюзы рассматривались как сила, отстаивающая общественные интересы.

«Второй акт» начался после окончания Корейской войны. Хотя количество членов профсоюзов в качестве процента от общего числа занятых достигло своего апогея сразу после Второй мировой войны, оно продолжало оставаться примерно на этом же уровне вплоть до завершения боевых действий в Корее. В этом смысле первый и второй «акты» разделил восьмилетний «антракт», в ходе которого закладывались основы упадка профсоюзного движения.

Для «второго акта», в отличие от «первого», не были характерны этапные события вроде принятия NIRA или введения контроля над ценами и зарплатами в годы Второй мировой и Корейской войн. Действие в этом «акте» разворачивалось постепенно — корпоративистское наследие прошлого шаг за шагом сменялось новой экономической политикой, у которой был лишь один лейтмотив: конкурентная экономика больше всего соответствует потребностям страны. В рамках такой экономики ни одна важная сфера не остается изолированной от конкуренции — даже оплата труда. В результате по мере того, как экономическая политика государства все больше ориентировалась на поощрение конкуренции, оградить от нее зарплаты становилось все труднее.

Структура корпоративного государства

Что же такое корпоративизм? Один ученый назвал его в числе трех главных «измов» XX столетия — наряду с коммунизмом и либеральным плюрализмом (именно он лежит в основе сегодняшнего политико-экономического строя в США). Хотя на практике ни одно из этих явлений не утвердилось в чистом виде, их «идеальные» формы могут послужить полезным ориентиром. С точки зрения юриспруденции, различие между тремя «измами» проясняется с помощью главного вопроса: чьи предпочтения имеют вес, когда государство принимает политические решения?

Корпоративное государство имеет сложную структуру, и профсоюзы играют в его функционировании видную роль. Главное различие между корпоративизмом и плюрализмом заключается в том, что в рамках первого правом голоса наделяются не только индивиды, но и группы. В результате человек, принадлежащий к той или иной группе, приобретает не один, а два или более голосов, и именно эти «групповые голоса» могут иметь решающее значение. Как отметил один наблюдатель, в распоряжении людей, не входящих в официально признанные группы, обладающие правом «вести переговоры», остается лишь «девальвированная валюта выборного представительства». Принцип «один человек — один голос» уже не действует: именно группы влияют на разработку политики государства, и наибольшим количеством голосов обладают самые влиятельные из них.

Система корпоративизма также ограничивает количество групп, имеющих «доступ» к государству. Если концепция либерального плюрализма предполагает наличие неограниченного числа групп с особыми интересами, действующих по сути в качестве субъектов-«атомов», создающих конкурентный политический «рынок», в рамках корпоративистской теории групп, обладающих существенным политическим влиянием, должно быть немного. Группы, соответственно, объединяются в рамках иерархических структур, на вершине которых находятся «ассоциации высшего эшелона», которые и пользуются наибольшим влиянием на политическое руководство страны. В корпоративном государстве реальным могуществом обладают не местные профсоюзы, а общенациональные, и прежде всего — федерации.

Концепция корпоративизма предусматривает сотрудничество между различными группами, а также между группами и государством. Этот постулат основан на двух принципах. Первый связан с некими, объективно поддающимися познанию «общественными интересами», которые артикулируются государством после консультаций с крупнейшими группами. После того, как «общественные интересы» сформулированы, различные группы должны приспосабливать к ним собственные действия. Ожидается, что ассоциации высшего эшелона будут поддерживать дисциплину среди местных организаций, входящих в их состав, обеспечивая скоординированную поддержку государственной политики.

Судьбоносные споры

Если в Соединенных Штатах само понятие «корпоративизм» не получило широкого распространения, в европейских политических кругах эта концепция обсуждалась начиная с конца XX века, а в 1920–1930-х годах была официально взята на вооружение рядом государств, прежде всего Италией. В США этот термин никогда не использовался для обозначения четко сформулированной теории или практической политики — даже в те времена, когда администрация Рузвельта включила важные элементы концепции корпоративизма в NIRA. Тем не менее, именно корпоративистские идеи составляли ядро Нового курса в ходе первого президентского срока Рузвельта.

В условиях Великой депрессии многие важнейшие политические дискуссии в США завершались в пользу сторонников «честной», а не свободной конкуренции. Политическое руководство, решая вопросы, затрагивавшие трудовое, антитрестовское и корпоративное законодательство, придерживалось единого мнения о деструктивном характере нерегулируемой конкуренции, которая считалась причиной экономического кризиса, поразившего страну.

В ходе дискуссии о проблемах рынка труда значительную роль продолжала играть мальтузианская теория о том, что рост численности населения неизменно оборачивается наличием большого количества безработных. Джон Р. Коммонс (John R. Commons), один из основателей теории трудовых отношений, утверждал: «беспощадная конкуренция» среди работников приводит к тому, что «рыночная» зарплата устанавливается на уровне, приемлемом для «самой дешевой рабочей силы». По мнению Коммонса, действия профсоюзов или принятие закона о минимальной оплате труда могли бы способствовать обузданию чересчур острой конкуренции, не оборачиваясь при этом сокращением числа рабочих мест, поскольку предприниматели в ответ на повышение зарплат настаивали бы на соразмерном увеличении производительности труда.

Для этих институциональных теорий был характерен холистический подход к рынку труда, который, с одной стороны, придавал им привлекательность, а, с другой, приводил к немалой путанице. Концепции Коммонса не хватало балансирующего механизма, позволявшего зарплатам повышаться параллельно росту производительности труда, или хотя бы не допускавшего их свободного падения до уровня прожиточного минимума. В то время сэр Джон Хикс (John Hicks) уже разрабатывал современную концепцию оплаты труда: первым результатом его исследований стала вышедшая в 1932 году и вызвавшая неоднозначные отклики книга «Теория оплаты труда» (The Theory of Wages). Однако в период, когда разрабатывался проект NIRA, идеи Хикса о конкурентном рынке труда не пользовались не только популярностью, но и широкой известностью.

В дискуссии об антимонопольной политике верх одерживали прогрессисты. Они считали, что антитрестовское законодательство должно поощрять конкуренцию за счет создания условий для деятельности большого количества малых фирм местного масштаба. Усиление крупных компаний вызывало у них тревогу по политическим соображениям: эти корпорации воплощали собой процесс сосредоточения политического влияния в руках горстки могущественных людей. В период Нового курса «большим сатаной» для прогрессистов стала сеть продовольственных магазинов, принадлежавших фирме Great Atlantic and Pacific Tea Company, более известной под сокращенным названием A & P. A & P была эффективной компанией, торговавшей по низким ценам, и именно эта эффективность грозила банкротством многим семейным и малым фирмам.

Требования прогрессистов о законодательной защите малого бизнеса увенчались в 1936 году принятием Закона Робинсона-Пэтмена. Сегодня уже очевидно, что он стал результатом пессимистического представления о деструктивности нерегулируемой конкуренции. Конкретнее же, в его основу легла идея о том, что «победное наступление» A & P, вытесняющей с рынка маленькие местные магазинчики, необходимо обуздать.

Для специалистов по корпоративному праву вроде Адольфа Берла (Adolf Berle) Великая депрессия стала подтверждением их худших опасений. Берл был одним из главных разработчиков NIRA; кроме того в соавторстве с Гарднером Минзом (Gardner Means) он написал нашумевшую книгу «Современные корпорации» (The Modern Corporation). В ней Берл и Минз предсказывали, что крупные компании сосредоточат в своих руках гигантское политическое могущество, превосходящее даже возможности государства. Этот прогноз вытекал из тезиса авторов о том, что в современных корпорациях, в отличие от деловых структур прошлого, права владения и управление почти полностью разделены. По их мнению, в результате высокопоставленные менеджеры, управляющие корпорациями, вполне способны погнаться за политическим влиянием, даже если эти действия не обоснованы экономическими соображениями, поскольку на это пойдут не их собственные деньги, а средства акционеров.

Чтобы решить проблему возникновения «менеджерских империй», «строгое соблюдение прав собственности» пассивных акционеров, по мнению Берла, должно было отойти на второй план перед лицом «убедительной системы общественных обязанностей». На определенном этапе развития узкокорыстные интересы акционеров, связанные с максимально возможным ростом капитализации компаний, должны уступить место социальным целям более широкого плана. В конечном итоге Берл выступал за принятие своего рода федерального закона о доверительном управлении, согласно которому менеджеры должны будут осуществлять четко сформулированные национальные задачи, а в остальных сферах деятельности отвечать перед акционерами.

Эксперимент с NIRA

Принятие NIRA означало переход Соединенных Штатов к корпоративизму; уже в те времена отмечалось, что этот закон построен по образцу европейских моделей корпоративного государства. Главной характеристикой NIRA было введение «кодексов честной конкуренции» для отдельных отраслей экономики. Ассоциации промышленников — в качестве групп «высшего эшелона» в иерархической пирамиде — наделялись полномочиями рекомендовать такие кодексы для своих отраслей. После одобрения Национальной администрацией по оздоровлению промышленности (National Recovery Administration, NRA) эти кодексы приобретали юридически обязывающий характер для всех фирм в отрасли.

Система кодексов предлагала компаниям необычный «пряник»: легализацию скоординированных действий как средство борьбы с вызванным Депрессией падением цен, которое обернулось многочисленными банкротствами. В качестве ответной уступки кодексы, чтобы получить одобрение, должны были предусматривать однозначную поддержку деятельности профсоюзов. Цель заключалась в следующем: компаниям позволялось устанавливать не конкурентные, а «справедливые» цены на свою продукцию, чтобы они, в свою очередь, платили работникам не конкурентное, а «справедливое» жалованье.

Хотя в теории кодексы носили обязывающий характер, на практике, из-за абсолютной невозможности надзирать за их соблюдением, они в основном действовали на добровольной основе. По сути, основным механизмом их внедрения стал «Синий орел» — премия, присваивавшаяся компаниям, соблюдавшим отраслевые кодексы. «Синих орлов» можно было демонстрировать публично, чтобы всем стало ясно, что у NRA данная фирма пользуется хорошей репутацией.

NIRA принес немало выгод профсоюзам. Стимулом для возникновения профсоюзного движения в его современном виде стал раздел 7а этого закона: помимо подтверждения права трудящихся создавать профессиональные объединения, он гарантировал невмешательство работодателей в деятельность профсоюзов. Мало того: профсоюзам теперь отводилась активная политическая роль — именно они должны были следить за тем, чтобы корпорации использовали доходы, полученные за счет фиксации цен, для выплаты «справедливых» зарплат, что считалось важнейшей предпосылкой выхода из кризиса и установления долгосрочной стабильности в обществе.

Поставленная Рузвельтом цель построения корпоративной экономики с участием мощных профсоюзов вступала в противоречие с реалиями начала 1930-х годов: профсоюзы были слабы и не играли существенной роли на общенациональной политической арене. Эту ситуацию следовало изменить ускоренными темпами, и такие изменения действительно произошли. Профсоюзы развернули компанию по завоеванию популярности среди рабочих под лозунгом: «Президент хочет, чтобы вы объединялись». За первые два месяца после принятия NIRA Американская федерация труда (АФТ) добавила к 307 существующим федеральным и местным отделениям еще 340, а за следующий год было создано еще 1196 филиалов. Президент АФТ Уильям Грин (Willam Green) отмечал, что именно благодаря разделу 7а к моменту очередного съезда Федерации в октябре 1933 года количество ее членов увеличилось на полтора миллиона, или на треть.

Провал

Программа, предусмотренная NIRA, быстро набрала обороты, но столь же быстрым оказалось и ее крушение. Слишком велики были внутренние противоречия этого закона, и слишком неестественны — порождаемые им альянсы. Чтобы успешно сотрудничать в рамках новой системы, профсоюзы и деловые круги должны были ограничивать свои запросы на коллективных переговорах и проявлять «ответственность», отдавая пальму первенства общенациональным приоритетам перед своими собственными. Этого не произошло. Как только в соответствии с отраслевыми кодексами были установлены согласованные цены, участники возникших таким образом картелей начали мошенничать с ценообразованием, чтобы обеспечить себе большее количество потребителей и прибыльные объемы производства. Несоблюдение кодексов приобрело характер цепной реакции, ведь законопослушные бизнесмены начали проигрывать в конкурентной борьбе с фирмами-нарушителями. Одновременно профсоюзы были недовольны тем, что сформулированные NIRA «общественные интересы» должны были обладать приоритетом над их собственными целями — улучшением экономического положения своих членов. Результатом стал рост числа забастовок и локаутов, поскольку профсоюзы требовали все новых льгот для работников.

Новая социальная этика, пропагандируемая этой системой — согласно которой все должны были действовать ради общественного блага, — попросту не укоренилась. Авторы NIRA хотели, чтобы «давление конкуренции не вынуждало по сути порядочных бизнесменов эксплуатировать своих работников». Они, однако, забыли обучить этих «по сути порядочных» бизнесменов и профсоюзных лидеров новому этикету сотрудничества, занимавшему центральное место в этой системе. Попросту говоря, ни капитал, ни труд, не желали играть по корпоративистским правилам. Бизнес не считал смягчение антитрестовского законодательства достаточной компенсацией за издержки, связанные с соблюдением раздела 7а. Лидеры профсоюзов оказались в схожем положении, поскольку члены их организаций в своих стремлениях и боевитом настрое не желали действовать в духе сотрудничества, необходимого для эффективного функционирования системы корпоративизма. Конфликтов между трудящимися и менеджментом, связанных с организацией профсоюзов на предприятиях и коллективными договорами, возникало столько, что руководство NRA физически не могло выступать посредником в каждом из них.

Еще одним ударом по новой системе стало ослабление поддержки NIRA со стороны прогрессистов. Им не нравилось растущее сосредоточение власти в руках Вашингтона и повышение цен в результате порожденных кодексами картелей. Проявлением внутренней противоречивости системы стал тот факт, что прогрессисты в Конгрессе начали выступать против предусмотренного кодексами установления согласованных цен, называя его нарушением действующего антитрестовского законодательства.

Впрочем, скончаться естественной смертью NIRA не позволил Верховный суд: он признал закон не соответствующим Конституции. Сегодня NIRA занял место на свалке истории — о нем периодически вспоминают лишь как о самом последовательном эксперименте Америки с корпоративистскими идеями, который придал профсоюзам характер «общественного товара» и предоставил им почетное место за столом, где принимаются самые ответственные политические решения.

NLRA и регулирование промышленности после NIRA

На первый взгляд может показаться, что Национальный закон о трудовых отношениях (National Labor Relations Act, NLRA), быстро проведенный через Конгресс в качестве замены «трудовых» разделов NIRA, был разработан по образу и подобию последнего. Тем не менее, хотя оба закона разрабатывал сенатор-демократ от штата Нью-Йорк Роберт Вагнер (Robert Wagner) NLRA отличался от NIRA по трем важным аспектам: во-первых, он носил уже не добровольный, а обязательный характер и содержал новый механизм соблюдения. Во-вторых, система, предусмотренная NIRA — комплекс мер, относящихся как к трудовому, так и к антитрестовскому и корпоративному законодательству, — заменялась чисто трудовой политикой. Наконец, с переходом эстафетной палочки от NIRA к NLRA существенно сокращалась политическая роль профсоюзов, поскольку ассоциации высшего эшелона, в том числе рабочие организации, больше не участвовали в процессе принятия решений на высшем государственном уровне.

В общем и целом эти ключевые отличия нового закона от прежнего в конечном итоге нанесли ущерб организованному рабочему движению. Если в краткосрочной перспективе профсоюзы получали преимущества за счет ужесточения механизмов защиты от вмешательства работодателей в процесс создания их филиалов на предприятиях, и законодательных гарантий от целого официально зафиксированного списка «несправедливых» действий в трудовых отношениях, в долгосрочном плане они проиграли, поскольку лишились главных опор своего влияния — общей промышленной политики государства и поощрения властями ассоциаций высшего эшелона.

Специалисты по истории профсоюзного движения говорят о том, что, разрабатывая NLRA, сенатор Вагнер пытался создать благоприятную среду для сотрудничества профсоюзов и бизнеса. Однако, поскольку новый закон, в отличие от NIRA, не содержал тщательно разработанного комплекса мер воздействия на рынок, не связанных с трудовыми отношениями, трудно представить себе, каким образом Вагнер или кто-то еще мог вообразить, что теперь «капитаны» бизнеса будут по доброй воле взаимодействовать с профсоюзным движением и платить работникам «справедливую», а не конкурентную зарплату, — и это после того, как подобное сотрудничество не удалось наладить в рамках NIRA. Если и можно было ожидать от компаний соблюдения обязательных предписаний, за которым надзирал NRA, то на добровольное сотрудничество с их стороны надеяться не приходилось.

Регулирование

Принятие NLRA и отказ от официально закрепленной системы корпоративного государства не стали началом новой эпохи свободной конкуренции. Ее заменило множество конкретных механизмов регулирования для различных отраслей. Можно даже сказать, что, с точки зрения административного права, Новый курс вошел в историю именно созданием регулирующих органов и расширением их полномочий. В качестве примеров можно назвать Комиссию по торговле между штатами — существующее и по сей день ведомство, чья юрисдикция первоначально ограничивалась железнодорожным транспортом, а затем распространилась и на грузовые автоперевозки; Совет по гражданской аэронавтике, в ведение которого попала нарождающаяся авиапромышленность; и Федеральную комиссию по энергетике, чьи полномочия касались газо- и электроснабжения.

Теоретическая основа для регулирования конкретных отраслей стала естественным продолжением концепции NIRA. Все ее ключевые элементы остались неизменными: регулирование затрагивало доступ новых фирм на рынок и выход с него для существующих компаний. Чтобы гарантировать прибыльность фирм, цены устанавливались административно — зачастую по наущению самих регулируемых корпораций. Это предотвращало угрожающую их прибылям ценовую конкуренцию, которая могла поставить под угрозу способность компаний выплачивать согласованное с профсоюзами жалованье. Именно в этих регулируемых секторах количество членов профсоюзов было наибольшим, а уровень их зарплат — наивысшим.

Полномасштабная корпоративистская политика, включая контроль над ценами и зарплатами в масштабе всей экономики, начала проводиться вновь в годы Второй мировой войны в связи с необходимостью увеличить производство военной продукции. В условиях военного времени Рузвельт вместо «мягких» санкций, предусматривавшихся в свое время NIRA, ввел жесткие, авторитарные карательные меры против нарушителей. Парадокс корпоративизма заключается в том, что принцип добровольности, который проповедует эта теория, работает эффективно лишь в том случае, когда он подкреплен угрозой санкций со стороны государства и их реальным применением.

В этот период администрация Рузвельта в беспрецедентных масштабах и с невиданной жесткостью осуществляла вмешательство в отношения между работниками и менеджерами, чтобы трудовые конфликты не влияли на военное производство. Когда посредничество в разрешении споров потерпело неудачу, государство взяло на вооружение новый инструмент, способствовавший урегулированию конфликтов между сторонами: систему декретов, позволявших правительству конфисковывать частные компании. За 1941–1945 годы более трети из 100 крупнейших американских фирм полностью или частично перешло под управление государством. Среди них были железнодорожные компании, угольные шахты и даже универмаг Montgomery Ward.

Апогей

С начала осуществления Нового курса и до конца Второй мировой войны количество членов профсоюзов резко возрастало. В 1933–1935 годах, пока действовал NIRA, оно увеличилось на 33%. Охват работников профсоюзным движением — доля членов профсоюзов от общего числа занятых в экономике — с 1932 по 1940 год вырос с 11 до 26%. К 1945 году этот показатель достиг своего наивысшего уровня — 34%; после этого профсоюзам уже никогда не удавалось добиться такого же охвата. Таким образом, весь прирост охвата работников профсоюзным движением произошел за 13 лет. В этот же период количество членов профсоюзов увеличилось почти в пять раз — с 2,9 миллионов в 1932 году до 13,8 миллионов в 1945-м.

Однако к концу Второй мировой войны политическая популярность профсоюзов начала падать. Теперь они уже не были в положении «гонимых», а размах забастовочного движения в годы войны и после ее окончания изменил общественное мнение. Уже в 1941 году 75% населения выступали за полный запрет стачек — независимо от их причины или влияния на военное производство. После нескольких забастовок, случившихся, когда страна уже участвовала в войне, разгневанный Рузвельт осудил «эгоистические устремления гражданских лиц» и в 1944 году поддержал принятие Закона о службе стране (National Service Act), согласно которому американцы должны были либо служить в армии, либо работать на трудовом фронте. Отражением изменившегося настроения общественности стал и принятый в 1947 году Закон Тафта-Хартли.

Неблагоприятная политическая ситуация стала одной из причин стагнации численности профсоюзов в период между окончанием Второй мировой войны и началом боевых действий в Корее. После этого необходимость мобилизовать народное хозяйство для ведения масштабной войны вынудило администрацию Трумэна и Конгресс вновь — и в последний раз — ввести систему корпоративистских мер по регулированию экономики. Возврат к корпоративистской политике уже в третий раз возымел магический эффект. Если в 1950 году в профсоюзах состояло 13,78 миллионов человек (чуть меньше, чем в 1945-м), то в 1953-м — уже 16,36 миллионов. Охват работников профсоюзным движением, сократившийся было с 34 до 30%, вновь увеличился до 33%.

Постепенный упадок

Главный тезис этой статьи заключается в том, что упадок профсоюзного движения обусловлен одним основополагающим фактором — переходом от корпоративистской экономики к высококонкурентной. Однако, если наше предположение справедливо, и если после Корейской войны корпоративистской политике действительно пришел конец, то здесь возникает одна загадка. Охват работников профсоюзным движением достиг пиковой величины всего за 12 лет, однако процесс его снижения до уровня начала 1930-х занял 46 лет. Почему падение популярности профсоюзов и их превращение во второстепенное, по сути, движение в рамках частного сектора потребовало столь долгого времени — почти полувека?

Ответ заключается в том, что сам демонтаж корпоративного государства представлял собой длительный, затяжной процесс, который также продолжался примерно 50 лет. Различные меры по контролю над экономикой сохраняли популярность и в 1960-х годах, регулирование отдельных отраслей, введенное в период Нового курса, начало всерьез упраздняться лишь в 1980-х, и, что самое главное, понадобилось немалое время, чтобы в ходе «судьбоносных дискуссий» сторонники конкуренции одержали верх над адептами корпоративистской идеологии.

В настоящей статье я ограничиваюсь упоминанием лишь нескольких поворотных событий в политической и правовой сфере, в качестве наглядных примеров своего тезиса: чтобы прийти к той ситуации, которую мы сегодня считаем абсолютно естественной — высокой конкуренции в американской экономике — действительно потребовалось немало времени.

Закон Тафта-Хартли

По мнению большинства специалистов по трудовому праву, Закон Тафта-Хартли стал одним из важнейших факторов, обусловивших «закат» профсоюзного движения. Он, несомненно, представлял собой смещение баланса в вопросе о забастовках в пользу менеджмента, признавая незаконными некоторые методы, использовавшиеся профсоюзами.

Однако принятие поправок Тафта-Хартли было не причиной, а симптомом — одним из первых признаков того, что в стране набирают силу перемены. В экономической политике уже начался первый этап перехода к поддержке высокой конкуренции, и первоначальный Закон Вагнера явно не соответствовал этой тенденции.

Политическое вмешательство

Один из характерных инструментов корпоративного государства — вмешательство в ход коллективных переговоров на президентском уровне — применялся и в 1960-х годах, если забастовки или повышение зарплат и цен вступали в противоречие с политикой государства. Одним из наиболее известных эпизодов в этой связи стал конфликт президента Джона Ф. Кеннеди с крупными сталелитейными компаниями в 1961 году. Когда на переговорах между этими компаниями и Объединенным профсоюзом металлургов возникла тупиковая ситуация, Кеннеди публично вмешался в ситуацию, вынудив работодателей согласиться на более значительное повышение зарплаты рабочих. После этого металлургические компании объявили об увеличении цен на сталь, считая необходимым компенсировать таким образом издержки на выросшие зарплаты, но Кеннеди расценил подобные действия как «безответственное пренебрежение общественными интересами». Через три дня, подвергнувшись интенсивному давлению со стороны президента и Министерства юстиции, возглавлявшегося его братом, сталелитейные фирмы объявили о снижении цен до уровня, который глава государства считал приемлемым.

В полном соответствии с духом корпоративизма, президент Кеннеди публично заявил о своей позиции: государство имеет право контролировать отношения труда и капитала и настаивать, чтобы любое заключенное между ними соглашение учитывало интересы общества. В этом смысле, однако, он скорее оглядывался на прошлое, а не смотрел в будущее.

Вмешательство президента Рейгана в конфликт из-за забастовки авиадиспетчеров в 1981 году по форме и содержанию полностью отличалось от действий Кеннеди в ходе коллективных переговоров в металлургической отрасли в 1961-м. Когда на переговорах, которые вел их профсоюз, возник тупик, почти 13 000 из 15 000 членов Профессиональной организации авиадиспетчеров (Professional Air Traffic Controllers Organization, PATCO) объявили забастовку. Президент Рейган ответил на это угрозой уволить стачечников за нарушение пункта об отказе от забастовок, содержащегося в их трудовом контракте с федеральным правительством, если они не вернутся к работе в течение 48 часов. Только 1000 участников забастовки возобновили работу, и остальные 12 000 были уволены.

Хотя увольнение членов PATCO производилось в соответствии с законодательством о служащих федеральных ведомств и не имело прямых последствий для частного сектора, косвенное воздействие этой меры было огромным. С тех пор, как Верховный суд в 1938 гору вынес решение по делу Mackay Radio, фирмы, в которых существовали отделения профсоюзов, получили возможность на постоянной основе заменять бастующих работников. Однако, несмотря на то, что такая тактика гарантировала успех в тех случаях, когда зарплаты членов профсоюзов превышали среднерыночный уровень, крупные корпорации воздерживались от подобных шагов, опасаясь подвергнуться давлению со стороны президента. Однако теперь, когда к этой тактике прибег сам президент, фирмы без колебаний начали угрожать применением, да и применять данную меру. Пожалуй, наиболее известный случай в этой связи произошел в 1992 году, когда фирма Caterpillar, выпускающая тяжелую строительную технику, вынудила 12 600 членов Объединенного профсоюза автомобилестроителей прекратить пятимесячную забастовку, начав нанимать на их место новых рабочих.

Дерегулирование

Отраслевые нормы регулирования, эти «мини-NIRA», введенные на втором этапе Нового курса, были в основном демонтированы в 1970–1980-х годах. Регулируемые отрасли служили одной из главных опор мощи профсоюзов, поскольку действовавшие там схемы ценообразования, полностью покрывавшие издержки, позволяли корпорациям платить своим рабочим «справедливую» зарплату, не теряя при этом конкурентоспособности.

Первый «залп» прозвучал 18 февраля 1975 года, когда президент Джералд Р. Форд сообщил, что внесет законопроект о дерегулировании в отрасли авиаперевозок. Предложение Форда воплотилось в жизнь уже при администрации Картера, в 1978 году, когда был принят Закон о дерегулировании авиалиний. Этот закон предусматривал ослабление государственного контроля в отрасли и постепенное упразднение Совета по гражданской аэронавтике. Комиссия по торговле между штатами также утратила влияние в результате шагов, предпринятых после вступления в силу Закона о моторных транспортных средствах (Motor Carrier Act) 1980 года. Дерегулирование в сфере коммунального хозяйства началось в 1978 году, когда были приняты Закон о регулировании коммунальных предприятий (Public Utilities Regulation Act) и Закон о политике в сфере газоснабжения (Natural Gas Policy Act), а завершилось в начале 1990-х после серии распоряжений Федеральной комиссии по регулированию энергетики.

Движущей силой дерегулирования телекоммуникационной отрасли стало Министерство юстиции: в 1981 году оно выступило с инициативой разукрупнения компании AT & T. Хотя главными сторонниками сохранения регулирования в сфере телефонной связи всегда были сама AT & T и профсоюзы, считалось, что государство также придерживается этой позиции. После того, как компания согласилась с планом дерегулирования под руководством судьи Гарольда Грина (Harold Greene), серьезной поддержки со стороны государства системы регулирования, построенные по картельному принципу, больше не встречали.

Долг менеджеров

Последнее крупное событие в истории упадка корпоративизма прошло в основном незамеченным для специалистов по трудовому праву и трудовым отношениям, поскольку состоялось в одном из судов штата Делавэр. На слушаниях по делу Unocal против Mesa Petroleum решался важнейший вопрос на стыке трудового и корпоративного права: может ли компания отвергнуть предложение о недружественном поглощении на том основании, что это выгодно служащим, клиентам и другим заинтересованным сторонам, если на прибылях акционеров подобный отказ отразится негативно?

Верховный суд штата Делавэр дал на него отрицательный ответ. Он вынес постановление, что совет директоров может рассматривать любые соображения и руководствоваться своим пониманием того, что выгодно для акционеров, но управление корпорацией должно осуществляться только в интересах последних. Эта позиция с еще большей четкостью была сформулирована в решении по делу Revlon против MacAndrews and Forbes: речь шла о том, что совет директоров намеревался продать компанию. Поскольку после завершения сделки акционеры уже не могли бы претендовать на владение корпорацией, говорить о том, что директора руководствовались долгосрочными интересами компании и выгодой для акционеров, было невозможно, и суд вынес постановление о том, что долг управляющих обязывает менеджеров продать фирму тому, кто предложит наибольшую цену.

Эти баталии, связанные с корпоративным правом, имели далекоидущие последствия для профсоюзного движения. Поскольку долг совета директоров — управлять компанией в интересах акционеров, надбавки к жалованию для членов профсоюзов, связанные с выплатой «справедливой», а не конкурентной зарплаты, противоречат интересам фирмы, если не доказано, что согласие менеджмента на такие зарплаты принесет выгоду акционерам. Как мы увидим ниже, даже самый ярый сторонник профсоюзов не возьмется утверждать нечто подобное. Профсоюзы занимаются перераспределением прибыли от акционеров в пользу рабочих.

Вновь о судьбоносных спорах

В то время как новые тенденции в политике государства — замена корпоративистского курса, вдохновленного идеями 1930-х, нынешней линией на поощрение конкуренции — предопределили сюжет «второго акта» в истории профсоюзного движения, в упоминавшихся нами «судьбоносных дискуссиях» также наметился поворот в пользу сторонников свободной, а не «честной» конкуренции.

Первым в пользу конкуренции решился спор по проблемам антитрестовской политики. Одним из поводов для беспокойства в администрации Рузвельта с тех самых пор, как NIRA вступил в силу, были последствия этого закона с точки зрения борьбы с монополизмом. Когда же NIRA был отменен, а прогрессисты, представлявшие собой одну из важных сил, поддерживавших Рузвельта, потребовали покончить с картелированием экономики, президент назначил главой Антитрестовского управления министерства юстиции Термена Арнольда (Thurman Arnold). Арнольд был твердым сторонником конкуренции, и его назначение знаменовало собой завершение как эксперимента с картелизацией, так и теоретических дискуссий о том, что антитрестовская политика должна использоваться для ограничения, а не поощрения конкуренции.

Как уже упоминалось, современная неоклассическая теория рынка труда разрабатывалась сэром Джоном Хиксом еще в 1930-х годах, однако общепринятой она стала лишь в 1950-х. Главное открытие Хикса заключалось в том, что эффективность конкурентного рынка труда связана с невозможностью повышения зарплат без сокращения занятости. Следовательно, если профсоюзы добиваются повышения зарплат сверх конкурентного уровня, результатом становится рост безработицы. На сегодняшний день в результате эмпирических исследований в науке утвердилась точка зрения о том, что рынки труда в целом являются конкурентными. Другими словами, спор между неомальтузианцами вроде Джона Коммонса и представителями неоклассической школы в экономике решился в пользу последних.

К концу войны появились первые научные статьи, где отмечалось, что набравшие силу профсоюзы представляют собой не менее, если не более серьезную проблему, чем крупные компании. Автором первой важной работы о том, что профсоюзы, как и корпорации, представляют угрозу в плане чрезмерной концентрации влияния, стал Генри Симонс (Henry Simons). Позднее большой поддержкой для сторонников либерального плюрализма стали книги Фридриха Хайека «Дорога к рабству» (The Road to Serfdom) и Милтона Фридмана «Капитализм и свобода» (Capitalism and Freedom). Хотя кому-то из современных читателей эти труды могут показаться слишком радикальными, не стоит забывать, что они относятся к периоду, когда представители интеллигенции, деловых кругов и профсоюзные лидеры в последний раз схлестнулись в споре о плюсах и минусах трех великих «измов».

Новый толчок

К концу 1970-х — началу 1980-х большинство специалистов по экономике трудовых отношений приводили данные о том, что профсоюзы поднимают зарплаты свыше конкурентного уровня, преследуя явно эгоистические цели. Книгу Ричарда Фримена (Richard Freeman) и Джеймса Медоффа (James Medoff) «Чем занимаются профсоюзы?» (What Do Unions Do?) во многих отношениях можно расценить как последнюю попытку поддержать идею о «справедливой» оплате труда и роли профсоюзов в этой области. Главный тезис Фримена и Медоффа заключается в том, что профсоюзы в первую очередь «конфискуют» монопольную ренту или компенсируют более высокий уровень зарплат своих членов, обеспечивая повышение производительности труда.

В условиях конкурентной экономики фирмы, где затраты на рабочую силу высоки, проигрывают соперникам, у которых они ниже, если эти затраты не компенсируются другими преимуществами, такими, как увеличение производительности труда. Но действительно ли профсоюзы обеспечивают это увеличение? Это предположение не подтверждается убедительными эмпирическими данными, и уж точно не существует доказательств того, что любое повышение производительности труда, связанное с деятельностью профсоюзов, достаточно велико, чтобы компенсировать увеличение зарплат, которого им удается добиться. Само снижение доли членов профсоюзов в конкурентных секторах экономики служит дополнительным свидетельством об отсутствии таких компенсирующих преимуществ.

Отраслевое регулирование продолжало пользоваться популярностью в научных кругах до начала 1970-х. Ход дискуссии начал меняться после публикации в 1971 году авторитетной статьи Джозефа Стиглица «Теория регулирования экономики» (The Theory of Economic Regulation). Стиглиц подверг критике тезис о том, что государственное регулирование отвечает интересам общества как идеалистический и нереальный.

Напротив, утверждал он, от этих мер больше всего выигрывают те самые компании, чья деятельность подвергается регулированию, в чем нет ничего удивительного — ведь подобное регулирование становится результатом политического процесса, в рамках которого на политиков оказывают влияние лоббистские группировки, в том числе и упомянутые фирмы. Статья Стиглица и работа Альфреда Кана (Alfred Kahn), утверждавшего, что издержки, связанные с регулированием, превышают преимущества, изменили течение дискуссии об отраслевом регулировании.

Примечательной чертой этой дискуссии стала смена акцентов. Теория Стиглица — лишь свидетельство того, насколько корпоративистский идеал поблек в памяти людей. В рамках корпоративной экономики стороны, подвергаемые регулированию, участвуют в процессе установления цен и зарплат. Однако, по мнению Стиглица и Кана, значение имеют только выгоды и издержки потребителей: особым интересам малого бизнеса они веса не придают. Не уделяют они внимания и целям профсоюзов и «справедливости» зарплат. Главная задача — установление конкурентных цен в условиях конкурентной экономики.

«Судьбоносные споры» в сфере корпоративного права завершились после того, как главные прогнозы участников не подтвердились реальным ходом политических и экономических событий. Позиция Берла и Минза во многом основывалась на предположении, что экономическое влияние будет все больше сосредоточиваться в руках горстки необычайно могущественных корпораций. Этого не произошло. Берл и Минз также считали, что отделение владения от контроля создаст проблемы с «управленческими издержками», обуздать которые будет почти невозможно, и в результате главной целью управления фирм станет увеличение богатства и политического влияния менеджеров, а не прибыли акционеров. Этого тоже не случилось, и позднее сам Берл признал, что федеральные законы о ценных бумагах и законы штатов о корпорациях позволили успешно ограничивать «управленческие издержки» в современных компаниях.

В результате остался один вопрос «нормативного характера» — должно ли управление корпорацией осуществляться с учетом интереса других заинтересованных лиц, прежде всего ее работников? Ученые почти единогласно дают однозначный ответ: управление должно осуществляться в интересах акционеров. Авторы многих научных трудов приходят к тому же выводу, что и Верховный суд штата Делавэр — хотя при исполнении директорами своих обязанностей могут рассматриваться интересы других заинтересованных сторон, это следует делать лишь в тех случаях, когда подобные интересы «можно логически связать с выгодой для акционеров».

Выводы

И расцвет, и упадок профсоюзов — весьма значимые события. Они не были вызваны случайным — удачным или неблагоприятным — стечением обстоятельств. В основе обоих событий лежит один и тот же фундаментальный фактор — воплощение на практике ключевых элементов корпоративистской теории и последующий отказ от них.

Американский эксперимент с корпоративизмом привел к созданию комплексной системы. Трудовое, антитрестовское и корпоративное законодательства должны были действовать в одном направлении. Эта система, в рамках которой профсоюзам отводилась четкая и последовательная роль — поддержка государственной политики, — прекратила существование, когда на смену корпоративизму пришел либеральный плюрализм. Профсоюзы и сегодня ведут коллективные переговоры о «справедливой» оплате труда, однако антитрестовское и промышленное регулирование больше не обеспечивает установление цен, способных выплачивать эти зарплаты, превышающие рыночный уровень. В сфере корпоративного законодательства менеджерам предписывается управлять компаниями ради максимального увеличения капитализации в интересах акционеров. Высокие зарплаты, сокращающие прибыли компании, не соответствуют управленческим обязательствам добросовестных директоров.

Крушение последовательной корпоративистской системы оставляет профсоюзы в изоляции. Они представляют собой институт корпоративного государства и не могут процветать в условиях конкурентной экономики. Если мои выводы справедливы, никакие изменения в трудовом законодательстве или политике в отношении рынка труда — если, конечно, не изменится промышленная политика в целом — не позволят профсоюзному движению приобрести столь же массовый характер, как в 1945 году.

В то же время профсоюзы вполне способны сохранить влияние в качестве «специализированного» движения, охватывающего государственный сектор — единственный, где не воцарилась конкуренция — и отрасли, где некоторые или все фирмы пользуются плохой информированностью или пассивностью работников, чтобы навязывать им зарплаты ниже конкурентных. Нил Чемберлен (Neil Chamberlain) — еще один из великих деятелей в сфере трудовых отношений — отмечал в 1959 году: «Главный вклад профсоюзов в рост благосостояния их членов связан с освобождением их от тирании произвола и дискриминации на рабочем месте». Это относится и к тем случаям, когда отдельные фирмы эксплуатируют работников, устанавливая зарплаты ниже конкурентного уровня — здесь профсоюзы могут и должны своими действиями улучшать функционирование рынка труда.

 

 

Подпишись на новости в Facebook!

Новые материалы

апреля 17 2017

Праздник не удался

2 апреля 2017г. – странный праздник, День единения народов Беларуси и России. Накануне А. Лукашенко предупредил о хрупкости союзного строительства. Правительство РБ в предпраздничной манере…