Знания и богатство народов

Автор  21 сентября 2007
Оцените материал
(0 голосов)

О пользе знаний о знаниях и информации для богатства и процветания

Ярослав Романчук, сентябрь 2007

Материал экономического салона[1]

Человек никогда не может стать всезнающими.

Он никогда не может быть абсолютно уверенным в том,

что его исследование не были ложными, а то, что он считал

точной правдой, является ошибкой. Все, что может сделать

человек, это подвергать все свои теории

еще и еще раз самому критическому анализу».

Л. фон Мизес «Человеческая деятельность»

Познание расширяется только четкостью,

ясностью и определенностью, никогда путем компромиссов.

Л. фон Мизес, Epistemological Problems of Economics

..То, что можно было объяснить несколькими предложениями

 обыденной речи, было выражено терминологией,

незнакомой подавляющему большинству людей и поэтому воспринимаемой

с благоговейным трепетом [о проблеме игры в кости

и возможности предугадать результат].

Люди полагают, что загадочные формулы содержат какие-то

важные откровения, скрытые от непросвещенных;

у них создается впечатление, что существуют научные

методы игры в азартные игры… История любой отрасли знаний

увековечила примеры злоупотребления вычислением

вероятности, которые, по замечанию Джона Стюарта Милля,

стали «настоящим позором математики».

Л. фон Мизес «Человеческая деятельность»

Праксиологическое знание позволяет предсказывать

исход различных видов действия с аподиктической[2] достоверностью.

Разумеется, такие предсказания не могут содержать ничего относящегося

к количественным вопросам. В сфере человеческой деятельности

 количественные проблемы поддаются разъяснению

только путем понимания... Именно в игнорировании отсутствия

постоянных связей между тем, что мы называем экономическими величинами,

заключается коренной недостаток любого количественного подхода

к экономическим проблемам. В меновых отношениях между различными

 товарами нет ни постоянства, ни непрерывности.

Любая новая информация приводит к перестройке всей структуры цен.

Л. фон Мизес «Человеческая деятельность»

Куда с фундаментальными вы лезете науками?
Ну что взять с астрономии – небесные тела?
Ну как их конвертируешь, сопрешь, приватизируешь?
С галактик ваших Родине, как молока с козла!
Мозги одновалентные всегда дрейфуют поверху,
Там издают энциклики, шумят, руководят.
Вам ваше дело по-сердцу, им ваше дело по-фигу.
Такой вот получается постылый постулат.

Тимур Шаов

 

Экономика знаний стара, как мир

 

Клише «экономика знаний», «знания – это богатство» встречаются повсеместно. Эти метафоры стали такими же аксиомами, как утверждения «лучше быть умным, чем глупым», «лучше быть здоровым, чем больным». Правительства и экспертные сообщества отдельных стран обсуждают вопрос об обязательном высшем образовании. Эконометристы наперебой предлагают модели, объясняющие взаимосвязь между знаниями и уровнем зарплаты, объемом знаний и темпами экономического роста. Предвыборные программы политических партий и президентов пестрят словами «инновационное развитие», «наукоемкие отрасли» «хай-тек прорывные направления». В моду вошли технопарки, парки высоких технологий.

Политически некорректным стало противиться бюджетным расходам на науку и научные исследования (R&D). Чиновники обрели очередное фискальное дыхание, делая вид, что понимают научный смысл, экономическую суть и будущее социальную направленность нанотехнологий, информационных технологий, технологий 3D MEMS (Micro Electro Mechanical System), лазеров, биотехнологий, биогенетики и т.д. Прикрываясь длинными списками «прорывных» технологий, они успешно лоббируют интересы промышленных, с/х, строительных предприятий и других секторов.

Активная промышленная политика поменяла инструменты и словесные одежды, но суть осталась прежней. Чиновники и политики-де обладают некими сверхзнаниями, в отличие от простых смертных могут заглянуть в будущее и при помощи инструментов насилия и принуждения государства гарантировать быстрые темпы экономического роста, генерации богатства на протяжении пятилеток или даже декад. Всевластие и всезнание государства, вооруженного «научными» знаниями и созданными на их основе технологиями, машинами и оборудованием обещает нам очередную землю обетованную или, как говорит герой мультфильма AntZ, инсектопию. Их не смущает чрезвычайная сложность научных знаний, огромный объем информации современного мира, отсутствие установленных взаимосвязей и причинно-следственных связей между различными явлениями, вещами и людьми. Чтобы case в пользу активной государственной поддержки науки и R&D звучал убедительней, политики и чиновники прибегают к PR-услугам и поддержке самих ученых. Для удобства и во имя консолидации научного vox populi, в Беларуси и многих других странах они консолидированы под крышей национальной академии наук. Чтобы не тратить попусту энергию масс и творческий потенциал, правительства многих стран устанавливают жесткий контроль над наукой и теми институтами и структурами, где присваивается магический титул «ученый». В Беларуси он называется ВАКом (высшей аттестационной комиссией). Здесь физики, химики и философы-идеологи со всей строгостью закона выполняют функцию научно-бюрократических шлагбаумов и санитаров отечественного научного леса. Причем во всех сферах знаний, будь то «естественные» физика или химия или гуманитарные экономика и педагогика.

Огосударствления наука является одним из основных лоббистов тезиса о том, что современная экономика непременно должна быть экономикой знаний, если она претендует на обеспечение устойчивого долгосрочного экономического роста. С «экономикой знаний» так же сложно спорить, как с концепцией устойчивого развития (кто же будет выступать за концепцию неустойчивого развития), ответственного поведения бизнеса (трудно вообразить PR кампанию в пользу безответственного поведения) или лозунга Let’s make poverty history. Красивые, социально привлекательные лозунги сами по себе не обеспечивают экономический рост. Под ними должны быть строгая экономическая теория и соответствующая адекватная политика. Иначе, как в случае с равенством, свободой, братством и справедливостью (Парижская коммуна, фашизм и коммунизм) может случиться национальная или вселенская трагедия.

            Над клише «экономика знаний» стоит поразмыслить особо. Экономика в любое время, в каждой стране была экономикой знаний. Знания были другими. Они по-разному генерировались, передавались, использовались. Одни теории и открытия сразу же были интегрированы в производство и вошли в жизнь человечества. Другие столетиями были доступны только узкой группе специалистов и потребителей. Изобретение колеса, умение добывать и сохранять огонь наверняка увеличили меновую ценность авторов этих открытий. Не в меньшей мере наукоемкими были открытия способа плавки железа, строительства высоких зданий, канализации, изготовления пороха или бумаги. AIMMPE (American Institute of Mining, Metallurgical and Petroleum Engineers) на основе опроса 4235 представителей из 68 стран делает вывод, что самым важным изобретением для человечества стала периодическая система элементов Менделеева. В десятку также входят изобретение транзисторов (3-е место) Дж. Бардином, У. Браттейном и У. Шокли в 1948 году, стекла (в 2200г. до н.э. – на северо-западе Ирана, 4 место), оптический микроскоп (Антони ван Левенгук в 1668г. – 5ое место), бетон (1755г. Дж. Смитон, 6-ое место), плавление стали к вагранках (7 место, 300 г. до н.э. в Южной Индии), извлечение меди из малахита и азурита (5 тыс. лет до н. э. 8-ое место), дифракция рентгеновских лучей (9-ое место, Макс фон Лауэ в 1912), бессемеровский процесс (конвертерный кислый процесс производства низкоуглеродистой стали в 1856. Г. Бессемер – 10-ое место).

 

Капитал, земля, рабочая сила, знания. Зачеркните лишнее

 

Знания конкретных людей обеспечивали экономический рост, увеличение благосостояния человека, снижение рисков бедности и ранней смерти. Каждая эпоха была экономикой знаний. Процесс их накопления шел и продолжает идти. Отдельные цивилизации исчезали, не оставляя за собой открытий и знаний. Процесс накопления знаний не был линейным и постоянным. Тот факт, что в те далекие времена не было науки «экономика», не значит, что тогда знания не играли ключевую роль в развитии стран и цивилизаций. Этих знаний было меньше. Наука не обладала инструментами познания, которые мы имеем сегодня. Тем не менее, трудно сделать водораздел между сегодняшней «экономикой знаний» и тем, что было раньше. Раньше была экономика незнаний, глупости, инстинктов? Старая теория роста, теория о богатстве народов описывала три фактора производства – капитал, землю и рабочую силу. Статично и агрегатно. В каждом из этих факторов есть значительный компонент знаний. Заработать деньги, сэкономить и заинвестировать, чтобы опять заработать, требует знаний. Конечно, тысячу, даже 200 лет назад не было столь сложных финансовых инструментов. География инвестиций была гораздо меньше, равно как и объектов для инвестирования. Тем не менее, финансовая поддержка каждого нового изобретения была рискованной. Тогда капитал не называли «венчурным», но от этого он свою суть не терял.

            Земля также требовала знаний. Там, где они накапливались, были хорошие урожаи и крайне низкая вероятность голода. «Зеленая» революция в с/х производстве XX века не случилась на ровном месте. Совершенствование оружий труда, способов обработки почвы тоже требовало знаний. Очевидно, что, рассматривая фактор производства «рабочая сила», мы не можем не говорить о факторе «знания». По сути дела, «рабочая сила» (labor) и есть знания. Знания о том, что и как делать. Без знаний даже обычную кирпичную кладку не сделаешь. Именно фактор labor стал основным двигателем промышленной революции XXVII – XIX вв. Новые идеи, теории и открытия не рождались отдельно от абстрактного фактора «знания». Попытка представить мир в виде трех классов привела к потере из виду индивидуализма, к блокировке понимания того, как в реальной жизни происходят экономические трансформации. В данном ситуации мы можем говорить об интеллектуальном, творческом предпринимательстве, о «творческом разрушении» старых трендов экономического развития одним из представителей класса «рабочая сила». Ведь во времена Кантильона, Смита и Рикардо фактор «рабочая сила» тоже не был однородным. Один Леонардо Да Винчи или Ньютон чего стоят.

            Классические экономисты, агрегируя факторы производства, не вычленяли неотъемлемые их характеристики. О капитале можно было бы говорить, как о краткосрочном, долгосрочном, мобильном, ликвидном, рисковом и т.д. Землю также можно было описать в десятках разных характеристик. Говоря о «рабочей силе» многие говорят о том, что лень является двигателем прогресса. Тем не менее, лежащая на диване «рабочая сила» не перестает таковою быть.

Появление в теории экономического роста фактора «знания» связано с тем, что во второй половине XХ века человечество накопило огромный объем знаний, который позволил сделать целый ряд открытий в сфере информационных и телекоммуникационных технологий. Экономисты активно заговорили о теории increasing returns (теория возрастающей отдачи). О традиционной теории diminishing returns говорили, как о недостаточной для объяснения сложных экономических взаимоотношений XX века. По мнению автора книги Дэвида Уоша (David Warsh) “Knowledge and the wealth of nations. A story of economic discovery”, Пол Ромер является чемпионом новой теории роста за счет включения в нее компонента «знания». Можно спорить, насколько новыми были подходы П. Ромера к теории роста. Он активно использовал сложный математический инструментарий для доказательства своего тезиса о том, что знания влияют на экономический рост.

            С одной стороны, этот тезис кажется настолько аксиоматичным, что не требует доказательства. Не глупость и невежество же являются двигателями экономического роста. Однако проблема не столько очевидна, как может показаться на первый взгляд. При попытке определения термина «знание» возникает целый ряд вопросов. Каждое ли знание позитивно влияет на темпы экономического роста? Как отличить «хорошее» знание от «плохого» (критерии, взаимозависимости, причинно-следственные связи)? Какие условия должны быть для генерации «хорошего» знания? Кто будет судить о степени перспективности того знания, которое способно генерировать высокие темпы экономического роста и эффект increasing returns? Является ли тотальное высшее образование адекватным способом обеспечения основ экономики знаний (с учетом всех издержек вовлечения молодежи в систему высшего образования)? Является ли увеличение инвестиций госбюджета в науку и R&D необходимым в эпоху «экономики знаний? Важнейшим вопросом, следующим из теории экономического роста на основе знаний, является определение объектов для инвестиций (какие научные направления поддерживать) и источников финансирования (государство или частный сектор). В случае, если выбор делается в пользу госинвестиций и государственного определения приоритетов, то логично задать вопрос о критериях эффективности и о том, кто будет отвечать за убытки в случае ошибки выбора.

            В интервенционистских государствах с большим дефицитом экономической свободы и прав собственности правительства активно финансируют науку и R&D. При этом крайне редко делается анализ эффективности таких инвестиций. Никто не несет ответственности за назначение ложных «точек роста», который в момент назначения казались самым передним краем научных знаний. В ситуации, когда в стране нет соответствующей инфраструктуры, кадров, учебников, научных школ механическое увеличение бюджетных инвестиций в науку и R&D, особенно в гуманитарные науки на постсоциалистическом пространстве, приводит не к увеличению темпов экономического роста, а наоборот к ухудшению институтов рыночной экономики и порче человеческого капитала (рабочей силы). Зараженные социалистическими идеями и теориями представители «рабочей силы», особенно белые воротнички становятся активным, консолидированным препятствием на пути создания институтов реального капитализма.

            Таким образом, тезис о том, что классическую теорию экономического роста необходимо расширить и включить в нее элемент «знания» кажется весьма спорным. Капитал, земля и рабочая сила – это понятия одного порядка. Знания же являются характеристикой фактора «рабочая сила» и интегрируются в факторы «капитал» и «земля». Соблазн представить новую линейку формул, моделей экономического роста, интегрирующий фактор «знания» у современных экономистов mainstream и эконометристов велик. Однако, как и многие другие теории (взять хотя бы положения Д. Рикардо о классах, которые впоследствии были возвышены К. Марксом на уровень центрального элемента своей политэкономии и теории), новая экономическая теория знаний требует весьма осторожного обращения. Она может стать источником как прорыночных решений, которые усиливают институты капитализма, так и источником новых интервенционистских практик.

 

Претензия на новую теорию роста. История открытия Пола Ромера

 

Книга Д. Уоша (David Warsh) “Знание и богатство народов. История экономического открытия» (2006г) посвящена, по мнению автора, одной технической работе по экономической теории, которая была опубликована в 1990г. Она называется «Эндогенные технологические изменения» (Endogenous Technological Change). По мнению автора, эта работа позволила людям по-иному взглянуть на мир и глубже его понять. Речь идет об экономисте из Чикагского университета Поле Ромере (Paul Romer), который в свои 36 лет опубликовал в одном из mainstream журналов статью о новом подходе к экономическому росту. По мнению Д. Уоша П. Ромер доказал, что в современном мире новые идеи больше чем сбережения и инвестиции и даже образование являются ключом к процветанию. Основой для реализации таких идей являются реализация принципа верховенства закона и защита прав собственности. Ромер решил произвести ревизию ставшей уже классической работу Р. Солоу «A contribution to the theory of economic growth» (1956). В самом начале своей работы он пишет: «Отличительной чертой технологии как фактора производства является то, что она не является ни обыкновенным товаром, ни общественным товаром. Это товар, которому не конкурирующий с другими (nonrival) частично исключаемый товар (excludable)». К товарам, которые Ромер называет rival, относятся товары, на которые может распространятся правило абсолютного обладания и ограниченного пользования с другими (дом, леденец, облигация). К товарам nonrival относятся товары, суть которых может быть записана и сохранена на компьютере в виде набора цифр или символов. Этими товарами могут пользоваться практически все без ограничений (священное писание, язык и т.д.). Между этими двумя крайностями существует великое множество товаров, которые обладают чертами первого и второго. Платье от Кутюрье, операционная система, джазовый концерт, закодированный сигнал спутника, карта человеческого генома, молекулярная структура нового лекарства, формула генетически модифицированного растения – все это примеры товаров nonrival. Они частично исключаемы, т. е. доступ до них можно в определенной степени контролировать. По мнению Д. Уоша, rival goods – это товары, а nonrival товары – это идеи, атомы или биты информации. Ромер обратил внимание на то, какое значения в экономической жизни имеют идеи (торговые секреты, законы науки, дизайны, карты, рецепты, процедуры, бизнес методы, копирайт – все это он назвал «знанием»). Он указал на конфликт между созданием стимулов для генерации новых идей и сохранение стимулов для эффективного распределения и использования существующих знаний. Д. Уош пишет: «Управление напряжением между этими целями – стимулирование роста нового знания при одновременном обеспечении широкого доступа к его бенефитам – это ответственность правительства. Эта деятельность так же важна, как монетарная и фискальная политика. Если сложная система стимулов  для создания новых идей недоразвита, общество страдает от общего недостатка прогресса (больше всего страдают бедные)».

            Да, защищать права интеллектуальной собственности важно. При этом важно отметить, что творцы, генераторы новых идей занимаются наукой и изобретательством не только за деньги. Правительства рыночных и сильно интервенционистских стран совершенно по-разному будут интерпретировать тезис об обеспечении широкого доступа к новому знанию. Отметим, что П. Ромер не конкретизирует понятие «новые знания», т. е. не ограничивает их сферами телекоммуникации, информационных технологий или естественных наук. Тем самым данная теория может оправдывать широкомасштабное вмешательство государство в экономику под лозунгом «науку – в массы».

            Большая часть книги Д. Уоша посвящена описанию противостояния между diminishing и increasing returns. Если с убывающей доходность все понятно, то с увеличивающейся все не так ясно. Increasing returns – это когда тот же объем работы или издержек генерирует увеличивающийся объем товаров. Это когда средние издержки сокращаются и продолжают сокращаться по мере увеличения объема производимых товаров. В XIX веке считалось, что увеличивающаяся доходность имеет место при производстве машин (печатных и ткацких станков, паровых двигателей). Постепенно пришло признание того, что это явление имеет место каждый раз, когда при незначительном увеличении затрат или вообще без такового в сеть добавляется новый потребитель (ж/д, телефон, электричество).

Д. Уош пишет, что экономисты чувствовали себя неуютно с концепцией увеличивающейся доходности. Она якобы противоречила фундаментальному принципу редкости, который четко работал в ситуации с падающей доходностью. Ситуация, в которой производители могли сами устанавливать цены, а не подчиняться ценам, которые диктует рынок, считалась проявлением монополии или рыночным провалом. В конце 1970-1980-х концепция increasing returns получила должное внимание. По мнению Д. Уош, после публикации статьи П. Ромера, мир экономистов начал делиться на тех, кто верит в традиционные факторы производства (земля, рабочая сила и капитал), и тех, кто верит в другую «святую троицу» - люди, идеи и вещи.

            Согласно новой теории роста Ромера, «технологические изменения не являются больше локомотивом экономики. «При помощи материалов и инструкций мы может дать простой ответ на вопрос, как происходит экономический рост. Люди используют nonrival инструкции вместе с rival товарами для трансформации других rival товаров, преобразовывая их в новые конфигурации. Они становятся более ценными, чем стары. Мы преобразовываем стальные заготовки в подшипники или листы стали в механизмы, при помощи которых производятся подшипники». Данные инструкции или идеи (или некая их часть) как их позже назвал Ромер, могут быть временно заблокированы для использования другими людьми. Тот факт, что интеллектуальная собственность защищена, является стимулом для поиска и внедрения новых идей. Невозможность полного отсечения других людей от использования идей является достаточной гарантией для обеспечения устойчивого экономического роста. Поскольку идею можно копировать бесчисленное количество раз, ее ценность увеличивается по мере расширения числа rival материалов, которые она может трансформировать. Чем больше рынок новой идеи, тем больше доход от ее использования.

            Трансформация идеи в вещь, которая улучшает наша благосостояние, стара, как мир. Как же иначе происходили технологические трансформации мира? От того, что П. Ромер обосновал этот тезис при помощи математических и эконометрических формул, суть проце6сса не изменилась. Большей ясность относительно того, какие именно идеи имеют потенциал позитивного изменения мира, не стало. Разве для доказательства тезиса «идеи меняют мир» нужно использовать высшую математику?

О том, как плохая идея преображает мир, особенно если она попадает в голову обладающих полной властью политиков и чиновников, мы тоже знаем. Проблема, которая остается за рамками дискуссии Ромера и Уоша, это как отличить плохую идею от хорошей, способствующую развитию цивилизации или наоборот приводящую к ее разрушению. Сама по себе новая теория экономического роста – это идея (nonrival good), которая конкурирует с другими идеями за возможность трансформировать внешний мир, т. е. мир институтов и вещей. Одно дело, когда эта идея не навязывается государством или синдикатом ученых mainstream через свою сеть (кафедры, журналы, конференции). Другое дело, когда она пробивает себе дорогу в условиях конкурентного рынка. В этом случае возможность «овладеть» массами разными способами гораздо меньше. Если идеи в сфере естественных знаний способны трансформировать некие вещи и товары в достаточно узком спектре, то идеи в сфере гуманитарных наук (Ромер работает именно в ней) способны нанести огромный ущерб развитию страны и даже миру. Чего стоят хотя бы идеи development economics. Западных mainstream экономистов, международные институты и политиков развитых стран, как неких коллективных Данко, вдруг охватил благородный пыл помощи бедным. Они готовы были жертвовать жаром своих сердец (только почему за чужой счет, т. е. на деньги налогоплательщиков?) и нести огонь цивилизации и прогресса  в страны третьего мира.

            В отличие от mainstream экономистов, для которых гуру и научным отцом продолжает оставаться Дж. Кейнс, П. Ромер высоко оценивает А. Смита и призывает вернуться к изучению его идей. В первую очередь, он обращает внимание на тезис о разделении труда, как о способе добиться роста производительности труда. В системе классических факторов производства, описанных еще Кантильоном, А. Смит считает важнейшим элементом открытую конкуренцию, возможность свободного входа на рынок и выхода из него. Он выступает за сводный рынок, в основе которого делание каждого человека улучшить свое благосостояние.

            Д. Уош пишет о двух фундаментальных теоремах А. Смита, которые ведут в двух противоположных или противоречивых направлениях. Пример Смита с производством булавок - это пример падающих издержек и увеличивающейся доходности. Невидимая рука – это пример растущих издержек и убывающей доходности. В 1951 г. Дж. Стиглер писал: «Либо разделение труда ограничено размером рынка и, что типично, сектора экономики монополизированы, или они работают в условиях конкуренции и теорема (о булавочном заводе) неверна или имеет малое значение». Стиглер считает, что оба эти тезиса не могут быть одновременно верными. С одной стороны, специализация, по его мнению, ведет к монополизации. С другой стороны, имеет место ситуация идеальной конкуренции. В теории неоклассиков и институционалистов эти вещи кажутся несовместимыми. В реальной жизни примеров установления частной монополии в условиях открытого входа на рынок нет. Монополистические практики же являются прямым следствием ограничения рынка государством. Считать же модель идеальной конкуренции отправной точкой рассуждения – это как строить политическую кампанию, исходя из тезиса о полной информированности электората о преимуществах свободного рынка и идей австрийской школы. Попытки создать общую модель равновесия, каким бы инструментарием и теорией роста не пользовались экономисты, тщетно. Она все равно будет примером ментальной конструкции, не пригодной для описания реальной жизни. В этом контексте уместно вспомнить письмо А. Маршалла своему бывшему студенту Arthur Bowley, написанному в 1901г.: «1) Используй математику, как язык краткости, а не как инструмент познания, 2) придерживайся его, пока ты не закончил выполнение задачи, 3) переведи на английский язык, 4) проиллюстрируй важными примерами из реальной жизни, 5) сожги математику, 6) если тебе не удался пункт 4, сожги пункт 3. Я часто делал последнее».

 

QWERTY экономической теории

 

На протяжении первой половины своей книги Д. Уош описывает развитие экономической теории, изменение mainstream, трансформацию неклассической мысли. Он вообще не упоминает австрийскую школу, как генератора особого подхода к знаниям и информации. Он делает ссылку на Ф. Хаека только в контексте его работы в Лондонской школе экономики и получения Нобелевской премии. Шумпетер упоминается, как автор концепции творческого разрушения. Ни одной ссылки на Мизеса, Кирзнера, которые внесли важный вклад в эпистемологию экономической науки у Д. Уоша нет. Тем самым его книга резко теряет в ценности и целостности изложения. История борьбы за экономику знаний выглядит, как трансформация классической мысли, марксистские вкрапления, кейнсианская доминация, неоклассических синтез и неоинституционализм. Автор описывает, как в процессе формальных дискуссий и неформального общения рождались новые мысли, как шло развитие теории экономического роста. Он не анализирует недостатки ни одной из старых теорий роста. Зато позитивно отзывается от моделировании новых, как будто именно в перекомпоновке элементов эконометрических уравнений и кроется философский камень экономической науки. Экономисты-теоретики баловались модельками. Они, конечно, не предполагали, что их исследования лягут в основу экономической политики. К сожалению, в жизни именно так и получалось. Теория роста Солоу, модель Домара, выводы новозеландского экономиста Филипса (A. W. Philips) легли в основу development economics. Равно как и инструменты макроэкономического моделирования, предложенные Дж. Кейнсом и его многочисленными последователями, они стали активно использоваться полисимейкерами. Экономисты-теоретики жили в своем мире смоделированы грез. Политики же подумали, что эти грезы можно реализовать на практике. Тем более что именно им отводилась функция всемогущих, всезнающих богов. Представители Кейбриджа, MIT, Гарварда, Принстона придавали наукообразность разным теориям роста. К концу 1960-х они посчитали, что в этой сфере сказать больше нечего. Lester Thurow выразил mainstream консенсус того времени: «Новых открытий больше нет. Все великие открытия уже сделаны». В то время казалось, что бизнес циклы ушли в прошлое. Тогда Европа, США и Япония имели один из самых длинных в истории периодов экономического роста. Экономисты были в большом почете. Политики думали, что это именно они изобрели некую панацею. Швеция даже придумала нобелевскую премию за достижения в области экономики, в честь первого центрального банка в мире.

            Споры по поводу теорем разных экономических школ не утихали. Когда несостоятельность многих кейнсианских тезисов стала очевидной, а мир столкнулся с высокой инфляцией и безработицей, кода США с треском «кинула» страны Европы в результате выхода из Бреттонвудских соглашений, достижения экономистов уже не казались столько незыблемыми. Теория рациональных ожиданий Р. Лукаса была использована для введения элемента ожиданий в информационное поле экономических решений. Однако она никак не решала фундаментальные проблемы знаний и информации. Неоклассики продолжали оставаться в «клетке» модели идеальной конкуренции, но одновременно обращали внимание на провалы государства. Неокейнсианцы вели спор при помощи модели всеобщего равновесия, теории рациональных ожиданий и при использовании многомерных, бесконечных таблиц (infinite-dimensional spreadsheet). Д. Уош пишет, что первая школа – Freshwater – доминировала в университетах Чикаго, Миннесоты, Рочестер, Карнеги, Меллон. Вторая –Saltwater – была представлена MIT, Гарвардом, Йелем, Принстоном, Стэнфордом, Беркли. Сторонники свободного рынка, австрийцы, были полностью вытеснены из mainstream споров по поводу теории экономического роста. Собственно, говоря, они там с 1930-х годов XХ века и не были.

            Состояние дискуссии в области экономической теории напоминает технический спор между достоинствами и недостатками клавиатуры QWERTY против DHIATENSOR, в которой 70% английский слов можно было напечатать из букв, расположенным в одном ряду. Неоклассики и неокейнсианцы стали своеобразным коллективным QWERTY в экономической теории. Они стали стандартом, который были обязаны учить все, начиная от студентов экономики, заканчивая слушателями бизнес школ. Если считать эти знания частью экономики знаний – а они, бесспорно таковыми являются – то переда нами типичный пример чрезвычайно негативного воздействия знаний на прогресс и экономическое развитие. С тех пор, как учебники П. Самульсона, идеи Дж. Стиглица и других сторонников системного моделирования попали под теорию возрастающей доходности, стали стандартом, выход из этого порочного круга ложной экономической теории, интервенционистской практики и постмодернистской философии релятивизма и нигилизма стал чрезвычайно сложным. Вероятность разрыва этого порочного круга резко увеличится только в случае глобального системного кризиса (великая депрессия, но в масштабах всей мировой экономики), потери доверия к доллару, как к мировой резервной валюте, экологической или военной катастрофе, а также в случае окончательной потери доверия людей к институтам государства, как к структурам, способным решать социально-экономические проблемы и обеспечивать защиты жизни и имущества граждан.

            В случае с клавиатурой QWERTY, как и с другими товарами, которые стали своеобразным стандартом отрасли, экономисты-оптимизаторы делают вывод о том, что это был худший вариант, не самый эффективный, с точки зрения скорости печатания. Как и в ситуации спора между видео форматами, экономисты-теоретики делают ценностные суждения, выходят за строгие рамки экономической науки. Потребители сделали свой выбор. В условиях той информации и того выбора, который перед ними был. Называть это провалом рынка, как это сделал Paul David, Paul Krugman (тот вообще заговорил о QWERTY-номике), рассуждения представителей этой школы были просты. В результате рыночного выбора потребители остаются с далеко не самой лучше опцией выбора. Значит, чтобы оградить их от «провалов рынка», необходимо предоставить право государству вмешиваться в процесс принятия экономических решений. Естественно, во имя благополучия потребителя и оптимального развития экономики. Такие выводы чрезвычайно опасны для экономики. Они могут оправдывать интервенционизм в так называемые «сетевые сектора экономики» (телекоммуникация, компьютеры, банки, радио и телевидение, авиалинии, рынок информации).

            Д. Уош считает триумфом теорию эндогенного роста П. Ромера прорывной в данной сфере экономического знания. «Новая теория роста сконцентрировала внимание на вопросах, которые раньше были явно в тени: значение институтов, в особенности, закона, роль транснациональных корпораций, как передатчиков знаний, польза от экспортных анклавов как средство привлечения прямых иностранных инвестиций в развивающиеся страны (и значение коррупции, как средства их отторжения), возможности микрокредитования, важность географии, климата и болезни, как фундаментов, которые требуют решений..»

Споры об источнике знаний, извне или изнутри, т. е. экзогенные или эндогенные, может быть, и важны для любителей макромоделирования. Сделать новый акцент на одном из сотен факторов – и ты чуть ли не открываешь новую страницу в теории экономического роста. Знания могут появиться как изнутри, так и извне. Разве можно себе представить модель или формулу, которая бы определяла место рождения талантов? Кто будет спорить с тем, что верховенство закона, защита прав собственности, низкие налоги – это плохо? Разве только догматичные сторонники кейнсианства и марксизма. Естественно, знания могут передаваться через ТНК. Они же могут передаваться и через малый бизнес. С развитием интернета, доступностью огромного количества библиотек перетек знаний приобретает совершенно иное содержание. Сам Д. Уош пишет о том, как Б. Гейтс сумел заполучить контракт с IBM. С него началось восхождение Microsoft. Его мать Мэри лично знала главу IBM Джона Опеля. Они вместе были в Совете директоров компании United Way. Это был пример комбинации удачи, знакомств, знаний и ловкости в представлении продукта, который хочет заказчик. С другой стороны, есть много примеров того, как иностранцы приезжали в США с готовыми рецептами бизнеса и новых технологий и создавали инновационные продукты. Это эндогенные или экзогенные знания? 

            Весьма сомнительна польза от экспортных анклавов для устойчивости общей системы, частью которой являются эти самые анклавы. Мы возвращаемся к спору о зонах свободной торговли, специальных свободноэкономических зонах. Бесспорно, либерализация любой системы приближает ее к рынку. Однако несравненно лучшим решением является общесистемная либерализация экономики и внешней торговли. П. Ромер поверхностно говорит о коррупции, не делая заключения о том, что она является прямым следствием интервенционизма, что это очередной провал государства в попытке смоделировать оптимальное развитие или всеобщее равновесие.

            Само по себе микрокредитование не является панацеей для обеспечения доступа малого бизнеса к кредитных ресурсам. Если институты микрокредитования созданы и управляются государством, они превращаются в источники коррупции и дискриминации не «своего» бизнеса. Если бы П. Ромер и автор книги Д. Уош вышли за рамки экономического mainstream и ознакомились с работами по теории информации и эпистемологическим проблемам экономики австрийской школы, их оценка экономики знаний была бы иной.

            Модификация теории экономического роста П. Ромера шла параллельно с важнейшим исследованием в этой же сфере. Целый ряд авторитетных экономистов, среди которых был и М. Фридман, работали над методикой определения экономической свободы. Они поставили перед собой задачу определения взаимосвязи экономической свободы с темпами экономического роста, с уровнем благосостояния и целым рядом других показателей социально-экономического развития. Frazer Institute, СATO Institute, Heritage Foundation ежегодно публикуют отчеты о этих взаимосвязях. Из года в год ученые подтверждают капиталистическую теорию экономического роста: чем больше экономической свободы, тем устойчивее долгосрочный экономический рост и развитие страны. Вот данные последних исследований. Они убедительно доказывают, что создание институтов для обеспечения экономической свободы и проведение соответствующей экономической политики – это самый надежный способ добиться долгосрочных устойчивых темпов экономического роста. П. Ромер, работая в парадигме неоклассического синтеза, не отметил в своих работах данных причинно-следственных связей. Они также прошли мимо Д. Уоша. Он написал целую книгу о знаниях и богатстве народов, но понимания ключевого значения экономической свободы для богатства народов он также не отметил. Его увлекла теория возрастающей доходности, споры между теоретиками разных форм интервенционизма. Он пытался объяснить значение клише «экономика знаний», но не сделал акцент на фундаментальном факторе для генерации, трансферта и использования знаний – свободе. Свободе, какой ее описали эксперты Frazer Institute, CATO Institute и Heritage Foundation.

 

Фундаментальные вопросы информации и знаний, проигнорированные Ромером и Уошем

 

Проблема информации и знаний действительно является ключевой для экономики. Проблеме экономического расчета, т. е. информации, на основании которой экономические субъекты принимают решения, посвящены много книг и статей. Австрийская школа дала четкий ответ на вопрос о том, какая информация нужна для того, чтобы можно было принимать адекватные решения. Очевидно, что основным требованием к информации является ее неискаженность, объективность и отражение реальной действительности. Фундаментом экономического роста является свободная рыночная цена на деньги, товары, услуги и рабочую силу. Д. Уош и его кумир П. Ромер проигнорировали источник бизнес циклов, первопричину депрессий, структурных искажений и, значит, безработицы – монополию государства на платежное средство и инфляционную политику центральных банков.

            Второй важнейший элемент рыночного информационного поля – это источник ценности экономического блага. Им является суждение конкретного человека и его оценка предельной единицы. Эта единица не имеет математического значения. Предельную полезность не измеришь граммами, литрами, килоджоулями или байтами. Поэтому все попытки строить оптимизационные макроэкономические модели, добиваться равновесия совокупного спроса и предложения абсурдны, а экономическая политика, которая включает выделение стратегических секторов мерами монетарной, фискальной и административной политики порождает сильные искажения и, как следствие, стагнацию, депрессии и целый шлейф социальных и политических проблем. Полисимейкерам и экономическим субъектам нужна информация о вещах реального мира, а не о вещах гипотетического мира, который существовал бы при определенных условиях. Знания о гипотетических конструкциях, институтах и действиях в них «среднего человека» при прочих равных бесполезны и часто опасны, потому что многие не просвещенные в экономической теории полисимейкеры (таких большинство) принимают за чистую монету эти псевдонаучные выводы.

            Третьим важнейшим элементом теории информации и знаний, который проигнорировал П. Ромер и его комментатор Д. Уош, были знания ex ante и ex post. Суть одного из постулатов экономики знаний заключается в том, что необходимо инвестировать (не имеет значения, государственные или частные ресурсы) в развитие науки, в инфраструктуру знаний, развитие новых технологий. Этот тезис исходит из того, что дисижнмейкеры до совершения действий, обладают неким особым видением будущего. Оно позволяет им добиваться практически полного тождества между знаниями ex ante и ex post.

            На самом деле, инвестиции в производство идей, новых технологий, инноваций чрезвычайно спекулятивны. Не зря они называются венчурными, т. е. рисковыми. Вкладывать деньги в проекты, которые имеют лишь самые общие контуры – это как приказывать ученым выдавать на гора определенное количество новых идей. Мотив творить под принуждением чрезвычайно редко дает позитивный результат. П. Ромер не уделяет внимание важнейшей разнице между знаниями ex ante и ex post и предлагает механически увеличивать инвестиции в науку и R&D. Поскольку чиновники работают на выполнение плана, то они превращают науку и генерацию новых знаний в такой же бюрократический проект, как и строительство социального жилья или производство электроэнергии. Создается мощная система стимулов для искажений научных знаний, для производства лжеученых или псевдонаучных теорий и рекомендаций. Централизация инвестиций в науку в руках государства не менее, а даже более опасна, чем в сельское хозяйство или строительство. Если в последнем случае мы получаем кривые стены, гнилую капусту или тощих коров, то в случае с наукой мы сталкиваемся с целыми поколениями, отравленными лженаучными идеологемами. Причем они распространяются по принципу increasing returns. Только returns идут не во благо человека, а на укрепление власти хронически несущих свет просвещения в массы Данкоидов.

            Экономическая теория не может навязать человеку некую оптимальную модель инвестирования его ресурсов, денег, времени и внимания. Каждый человек сам определяет свои приоритеты, цели, сам выбирает средства для их достижения. Каждый человек по-своему анализирует причинно-следственные связи мира. Далеко не каждый добивается успеха в виде капитала, земли, дома, славы, влияния или здоровья. Люди, которые игнорируют истинные научные знания и выводы, увеличивают риски совершения ошибки в процессе достижения своей цели. Ошибки были, есть и будут. Часто они трагичны, кровавы и разрушительны. Попытки навязать человеку благородную науку, инвестиции в знания, как способ защитить человека от своей глупости, тщетны. В странах ЕС 2/3 всех средств на R&D тратит государство. В США такая же доля приходится на частный сектор. При этом именно США является мировым лидером по количеству патентов, инновационных товаров и прорывных технологий. Экономическая наука призвана учить нас находить отличие между фактами реальной жизни и благими намерениями с одной стороны и ценностными суждениями с другой. Человеку важно понимать отличие между научными знаниями и бульварной попсой. Для этого необходимо понимать суть методологии науки, видеть фундаментальные отличия между естественными и гуманитарными науками. А вот сводить науку к ситуативным манипуляциям, к классификации товаров и услуг по одному или двум факторам или к аксиомам обыденной жизни («лучше быть умным, чем глупым») опасно. К сожалению, эта глупость имеет высокие шансы попасть под закон о растущей доходности.

 

Экономическая свобода и доход на душу населения

Источник: Economic Freedom of the World  2007 Annual Report Frazer Institute

 

Экономическая свобода и темпы экономического роста

Источник: Economic Freedom of the World  2007 Annual Report Frazer Institute


 

Экономическая свобода и прямые иностранные инвестиции

Источник: Economic Freedom of the World 2007 Annual Report Frazer Institute

 

 

Экономическая свобода и ВВП на душу населения

Источник: Heritage Foundation 2007

 

Экономическая свобода и безработица

Источник: Heritage Foundation 2007


 

Экономическая свобода и ВВП на душу населения

 

Источник: Heritage Foundation 2007

 

Экономическая свобода и инфляция

Источник: Heritage Foundation 2007

 

Динамика рейтинга экономической свободы* 2006 – 2007

Место по докладу 2007г.

Страна

Место по докладу 2006г.

Индекс экономической свободы (ИЭС) Доклад 2007 г.

Индекс экономической свободы (ИЭС) Доклад 2006 г.

1

Гонконг

1

8,9

8,7

2

Сингапур

2

8,8

8,5

3

Новая Зеландия

3

8,5

8,2

8

Эстония

12

8,0

7,7

22

Швеция

24

7,5

7,3

22

Латвия

35

7,5

7,1

22

Литва

40

7,5

7,0

32

Казахстан

не было рейтинга

7,3

-

56

Польша

53

6,9

6,7

69

Индия

53

6,6

6,7

76

Молдова

не было рейтинга

6,5

-

86

Китай

95

6,3

5,7

112

Украина

111

5,8

5,4

112

Россия

102

5,8

5,6

129

Беларусь**

119

5,2

5,1

*В Докладе 2005 г. в рейтинге было 127 страны, в 2006 г. – 130, в 2007г. – 141 страна

** Расчет центра Мизеса (Беларусь)

Источник: Economic Freedom of the World 2006. 2007 Annual Report

 

Экономическая свобода – основа устойчивого долгосрочного экономического роста

Показатель

25% самых экономически несвободных стран

2-я группа

25%

3-ая группа

25%

25% экономически самых свободных стран

1. Доход на душу населения по ппс USD 2005, в постоянных USD 2000 г.

3305

6103

10773

26013

2. Реальный экономический рост ВВП на душу населения, 1990 - 2005

0,4

2

1,8

2,3

3. Прямые иностранные инвестиции, нетто, % ВВП, 2005

3,7

2,6

4,0

15

4. Экономическая свобода и доля дохода самых бедных 10% населения, 1995- 2005 %

2,2

2,4

2,3

2,5

5. Экономическая свобода и годовой уровень дохода самых бедных 10% населения, 1995- 2005 в USD

905

1546

2656

7334

6. Продолжительность жизни при рождении, лет, 2005

56,7

64,8

69,9

78,7

7. Детская смертность, на 1000 новорожденных, 2005

69,6

42,1

22,3

5,9

8. Случаи туберкулеза, на 100 тыс. населения

217,9

158,4

122

21,1

9. Число пользователей телефоном (традиционная и мобильная связь) на 1000 населения, 2005

329,2

577,7

885,8

1320,7

10. Доступ к улучшенной питьевой воде, % населения 2004

72,7

82

90,6

99,2

11. Доступ к улучшенной санитарно-гигиенической инфраструктуре, % населения, 2004

53,5

61,5

77,2

97,5

12. Коррупция (по индексу восприятия коррупции 2005 «0» - самая высокая коррупция, «10» - нет коррупции

2,7

3,6

4,1

7,4

13. Политические права, индекс от Freedom House, «1» - самая высокая степень свободы, «7» - самая низкая 2005

4,4

3,4

2,0

1,8

14. Гражданские свободы, индекс от Freedom House, «1» - самая высокая степень свободы, «7» - самая низкая, 2005

4,1

3,3

2,2

1,7

15. Индекс защиты окружающей среды, Pilot 2006, «100»баллов  - самая эффективная защита окружающей среды

58,9

60,2

70,6

81

Источник: Economic Freedom of the World 2007, Annual Report, Frazer Institute

 

Что такое экономическая свобода. Версия от Heritage Foundation

1)     Свобода ведения бизнеса

2)     Свобода торговли

3)     Фискальная свобода

4)     Свобода от правительства

5)     Монетарная свобода

6)     Инвестиционная свобода

7)     Права собственности

8)     Финансовая свобода

9)     Свобода на рынке труда

10) Свобода от коррупции

Источник: Heritage Foundation 2007


 

Компоненты экономической свободы от Frazer Institute

I Размер государства: расходы, налоги и предприятия 

V. Регулирование кредита, рынка труда и бизнеса 

1. Совокупное государственное потребление, % общего потребления

26. Собственность банков

2. Трансферты и субсидии, % ВВП

27. Конкуренция с иностранными банками

3. Количество госпредприятий и объем госинвестиций

28. Кредит частному сектору

4. Предельная ставка подоходного налога

29. Контроль над процентными ставками/ отрицательная ставка процента

5. Предельная ставка налога на зарплату

30. Минимальный ставка зарплаты

II. Правовая структура и права собственности 

31. Регулирование найма и увольнения

6. Независимость судебной власти

32. Централизованное ведение перегоовров об условиях найма

7. Независимость и непредвзятость судов

33. Обязательные издержки найма

8. Защита прав собственности

34. Обязательные издержки увольнения

9. Вмешательство силовых структур в политический и правовой процесс

35. Обязательная воинская служба

10. Целостность правовой системы

36. Ценовой контроль

11. Правовая система принуждение к исполнению контрактов

37. Административные процедуры и требования

12. Регуляторные ограничения на продажу недвижимости

38. Издержки бюрократии

III. Доступ к стабильным деньгам 

39. Открытие бизнеса

13. Темпы роста денежной массы

40. Дополнительные платежи/взятки

14. Стандартное отклонение инфляции

41. Ограничения по выдаче лицензий

15. Инфляция

42. Издержки выполнения налогового законодательства

16. Свобода владеть банковскими счетами в иностранной валюте

 

IV. Свобода международной торговли 

 

17. Доходы от налогов на внешнюю торговлю, % экспорта и импорта

 

18. Средняя ставка тарифа

 

19. Стандартная девиация тарифных ставок

 

20. Нетарифные торговые барьеры

 

21. Издержки выполнения требований по проведение экспортных и импортных операций

 

22. Размер торгового сектора относительно ожидаемого

 

23. Обменные курсы черного рынка

 

24. Права собственности иностранцев/ограничения по инвестициям

 

25. Контроль за перемещением капитала

 

Источник: Economic Freedom of the World 2007, Annual Report, Frazer Institute

 

 

 

 



[1] Использованы материалы книги David Warsh “Knowledge and the wealth of nations. A story of economic discovery”

[2] Аподектический [гр. apodeiktikos] - достоверный, основанный на логической необходимости, неопровержимый; а-ское суждение (или суждение необходимости) - в логике - суждение, в котором выражается необходимая связь вещей и явлений (в противоп. ассерторическому суждению)

 

 

Подпишись на новости в Facebook!

Новые материалы

марта 30 2017

Налоговая правда Беларуси

Минфин консервирует кризис белорусской экономики Позиция Минфина 23 февраля 2017г. заместитель министра финансов Дмитрий Кийко написал мне письмо с информацией «Об изменении в 2017 году…