Дорога к рабству» и «дорога к свободе»: полемика Ф. А. Хайека с тоталитаризмом

Автор  25 августа 2006
Оцените материал
(0 голосов)

Фридрих Август фон Хайек -- один из классиков современного западного обществознания. В прошлом году издательство Чикагского университета приступило к публикации 22-томного "академического" собрания его сочинений, что стало как бы зримым подтверждением мирового признания выдающихся научных достижений этого мыслителя. Но еще лет десять назад подобная оценка выглядела бы неоправданным преувеличением, а лет двадцать--двадцать пять назад -- совершенной нелепостью. Жизненный путь Ф. А. Хайека, внешне, казалось бы, ровный и бессобытийный, исполнен глубокого драматизма: времена, когда его идеи приковывали внимание научного мира, сменялись долгими годами забвения, когда о нем если и вспоминали, то лишь как об "одном из тех динозавров, что явно вопреки естественному отбору иногда случайно выползают на свет". [Нayek F. A. Socialism and science. In: " New studies in philosophy, politics, economics and the history of ideas". Chicago, 1978, p. 304.]  

Дело в том, что Ф. Хайек всегда был непримиримым противником интеллектуальной моды, в какие бы одежды она ни рядилась, а это не могло не сказываться на его репутации среди левой интеллигенции. Его по праву можно назвать "великим противостоятелем". Хайеку суждено было стать на "дороге" трех, быть может, наиболее влиятельных политических тенденций XX в., суливших радикальное улучшение условий человеческого существования, -- социализма, кейнсианства и доктрины "государства благосостояния".
Делом чести для Ф. Хайека стала защита "классического либерализма", неглубокого, как считалось, прекраснодушного и давно отжившего свой век течения мысли. В утверждении философской, этической и научной значимости фундаментальных принципов либерализма, в восстановлении его авторитета после многих десятилетий господства социалистических теорий, в том, наконец, что его идеалы вновь стали силой, оказывающей всевозрастающее воздействие на реальную политику самых различных стран мира, -- во всем этом нельзя не видеть заслуг Ф.А. Хайека.
К сожалению, отечественному читателю этот оригинальный мыслитель практически неизвестен ни как экономист, ни как философ. Настоящая его публикация -- одна из первых в стране.
1.
Ф. А. Хайек родился 8 мая 1899 г. в Вене. После окончания Венского университета, где ему присуждаются ученые степени доктора права и доктора политических наук, он недолгое время состоит на государственной службе. В 1927 г. он становится основателем (совместно с Л. фон Мизесом) и первым директором Австрийского института экономических исследований, который под его руководством превращается в ведущий европейский центр по изучению экономических циклов. В одной из своих статей в 1929 г. Хайек первым предсказывает наступление в экономике США кризиса, получившего позднее название "Великой Депрессии 30-х годов".
В 1931 г. он принимает приглашение Лондонского университета и начинает преподавать в Лондонской школе экономики. В 30-е годы одна за другой выходят главные работы Хайека по экономической теории, которые приносят ему широкую известность в научном мире. Он завоевывает признание как один из лидеров (наряду с Л. Мизесом) так называемого "неоавстрийского" направления в политической экономии. В центре исследовательских интересов Ф. Хайека тех лет -- проблемы экономического цикла, теории капитала и теории денег. Тогда же он оказывается главным оппонентом Дж. М. Кейнса. Выдающийся английский экономист Дж. Хикс много лет спустя отмечал: "Когда будет написана окончательная история развития экономического анализа в 30-х гг., то главным действующим лицом этой драмы (а это была подлинная драма) окажется профессор Хайек... Было время, когда основное соперничество шло между новыми теориями Хайека и новыми теориями Кейнса. Кто был прав -- Кейнс или Хайек?" [Hicks J. Critical essays in monetary theory. Oxford, 1967, p. 203]. В тот период победа, по общему убеждению, осталась за Кейнсом, и его идеи о необходимости государственного регулирования экономики надолго становятся программой практических действий для всех правительств западного мира.
Полемика с кейнсианством на какое-то время затихает, и Хайек обращается к спору с самым опасным, как он полагал, противником -- социализмом. Он публикует "Дорогу к рабству" (1944), книгу, сыгравшую в известной мере поворотную роль в его дальнейшей судьбе. К удивлению самого Хайека, книга стала бестселлером (впоследствии она выдержала множество переизданий и была переведена почти на двадцать языков мира). Она привлекла внимание многих серьезных ученых и мыслителей, вызвав сочувственные отзывы Дж. Кейнса и И. Шумпетера, К. Яснерса и Дж. Оруэлла (влияние "Дороги к рабству" на "1984" несомненно). Но нетрудно вообразить реакцию прогрессистской интеллигенции, подвергшей Хайека самому настоящему остракизму: "...Так называемые интеллектуалы присудили его к научной смерти. В академических кругах к нему начали относиться почти как к неприкасаемому, если не как к подходящему мальчику для битья, которого ученые мужи могли разносить в пух и прах всякий раз при обнаружении, как им представлялось, "дефектов" рынка или свободного общества" [ "The essence of Hayek". Stanford, 1984, p. LY].
Разноречивый прием, оказанный книге, побуждает Хайека организовать в 1947 г. "Общество Мон-Пелерип", объединившее "не утративших надежду" либералов из числа близких ему по духу экономистов, философов, историков, правоведов, политологов и публицистов (среди учредителей общества были, например, К. Поппер и М. Полани, с которыми Хайека связывали узы многолетней дружбы).
"Дорогу к рабству" можно считать водоразделом между "ранним" и "поздним" Хайеком. С середины 40-х годов направление его научной деятельности меняется, изыскания в области экономической теории постепенно уступают место более общим исследованиям социально-философского плана. Чтобы противостоять тоталитаризму, как ясно осознает после "Дороги к рабству" Хайек, недостаточно ограничиться предупреждением о таящихся в нем опасностях -- необходимо также отстоять жизнеспособность позитивной программы классического либерализма, показать правовую и политическую возможность осуществления идеалов свободного общества на практике. В последующие годы он реализует намеченную научную программу, предпринимая разносторонние междисциплинарные исследования, охватывающие методологию науки и теоретическую психологию, историю и право, антропологию и экономику, политологию и историю идей.
Экономическая несостоятельность как системы централизованного планирования, так и различных моделей "рыночного социализма" выявляется в "Индивидуализме и экономическом порядке" (1948). В "Контрреволюции науки" (1952), посвященной методологической критике холизма, сциентизма и историцизма, Хайек прослеживает интеллектуальные истоки социализма, которые возводятся им к идеям А. Сен-Симона и сложившейся вокруг него группы студентов и выпускников парижской Политехнической школы. Именно отсюда берет начало "инженерный" взгляд на общество, согласно которому человечество способно сознательно, по заранее составленному рациональному плану контролировать и направлять свою будущую эволюцию. Эта претензия разума, обозначенная позднее Хайеком как "конструктивистский рационализм", имела фатальные последствия для судеб индивидуальной свободы. (Почва для тоталитаризма XX в. была подготовлена, по его мнению, прежде всего идеями Гегеля, Конта, Фейербаха и Маркса.)
Трактат по теоретической психологии "Структура восприятия" (1952) раскрывает оригинальную эпистемологию Хайека (среди мыслителей, повлиявших на его подход, обычно называют Д. Юма, И. Канта, Дж. Ст. Милля, К. Менгера, Э. Маха, Л. Витгенштейна, К. Поппера и М. Полани). Тема составленного им сборника "Капитализм и историки" (1954) -- демифологизация истории промышленной революции в Англии. "Основной закон свободы" (1960) -- труд, который многие поклонники Хайека оценивают как его opus magnum, -- представляет собой систематическое изложение принципов классического либерализма, или "философии свободы", по его собственному определению. Трилогию "Право, законодательство и свобода" можно рассматривать как попытку дальнейшего развития и углубления философии либерализма (первый том (1973) -- "Правила и порядок", второй (1976) -- "Мираж социальной справедливости", третий (1979) -- "Политический строй свободного народа").
"География" научной и преподавательской деятельности Ф. Хайека разнообразна: в 1950 г. он становится профессором социальных наук и этики Чикагского университета (США), в 1962 г. -- профессором экономической политики Фрейбургского университета (ФРГ), в 1969 г. -- профессором-консультантом Зальцбургского университета (Австрия), а в 1977 г. возвращается вновь во Фрейбург. 50--60-е годы -- самая трудная полоса в жизни Хайека. Его связи с экономическим сообществом слабеют; для остального научного мира он продолжает оставаться фигурой достаточно одиозной.
Но в 1974 г. Ф. Хайеку присуждается Нобелевская премия по экономике (ему к тому времени исполнилось уже 75 лет), что для самого него явилось полной неожиданностью. Однако не только с этим связано пробуждение интереса к хайековским идеям. Кризис кейнсианской политики макроэкономического регулирования, пришедшийся на 70-е годы, подтвердил правоту давних предостережений Хайека: следование кейнсианским рецептам привело к беспрецедентной для мирного времени глобальной инфляции в сочетании с падающими темпами роста и масштабной безработицей (феномен стагфляции). Хайек переходит в контрнаступление на кейнсианство, предпринимает усилия по возрождению неоавстрийской экономической теории. С не меньшей энергией атакует он систему неограниченной демократии и "государства благосостояния", от которой, по его убеждению, исходит новая угроза принципам свободного общества. Широкий резонанс получают его проекты парламентской реформы и денационализации денег. Общий поворот в экономической политике стран Запада в минувшем десятилетии был во многом вдохновлен идеями Ф. Хайека.
Когда Хайеку было уже глубоко за восемьдесят, выходит в свет его новая и, можно сказать, итоговая книга -- "Пагубная самонадеянность: заблуждения социализма" (1988), задуманная как своего рода манифест современного либерализма. В ней он, в частности, подробно останавливается на одном из характерных приемов, облюбованных его оппонентами-социалистами, -- переиначивании и извращении смысла общеупотребительных понятий (этому посвящена специальная глава, которая так и называется -- "Наш отравленный язык"). Подобной участи не избежал и термин, избранный Хайеком для обозначения своей политической философии, -- либерализм: в США его "узурпировали" сторонники усиления государственного вмешательства в жизнь общества, по западноевропейским меркам вполне заслуживающие наименования "социалистов". Поэтому во избежание терминологических недоразумений следует помнить, что в важнейших отношениях "классический", "старомодный", "европейский" либерализм Ф. Хайека являет собой прямую противоположность прогрессистскому (и, так сказать, "незаконнорожденному") американскому либерализму Ф. Рузвельта или Дж. К. Гэлбрейта.
Представление о своеобразном стиле мышления Ф. Хайека можно составить по его автобиографическому эссе "Два склада ума", где он выделяет мыслителей двух типов -- "мастера-знатока своего предмета" (master of subject) и "головоломщика" (puzzler) [Hayek F. A. Two types of mind. -- In: "New studies in philosophy, politics, economics and the history of ideas", p. 50--56]. "Мастер" плодовит и способен удерживать в памяти великое множество фактов, он прекрасный систематизатор и интерпретатор чужих идей, красноречивый оратор, превосходный популяризатор, удачливый педагог. "Головоломщик" более сосредоточен и не столь блестящ, разработки других ученых не "обогащают" запас его знаний, а скорее перестраивают систему его видения, его мышление носит по преимуществу невербальный характер и подчас ему с трудом дается выражение собственных теорий, нередко он к своему удивлению обнаруживает, что отдельные выдвинутые им идеи вытекают по существу из некоего общего взгляда на мир. [Среди философов выразительными примерами "мастера" и "головоломщика" Хайек считает соответственно Б. Рассела и Д. Уайтхеда.] Образ "головоломщика", как должно быть понятно, представляет собой своеобразный автопортрет Ф. Хайека.
В 70-е годы Хайеку довелось стать свидетелем крушения кейнсианской модели государственного регулирования, в 80-е -- кризиса "реального социализма", но ни то, ни другое не было для него неожиданностью. На его глазах произошли коренные изменения в интеллектуальном климате, когда ценности классического либерализма -- личная независимость и добровольное сотрудничество, индивидуальная собственность и рынок, правовое государство и ограниченное правительство -- обрели как бы второе дыхание. В свои 90 с лишним лет он по-прежнему творчески активен, так что в его споре с тоталитаризмом еще рано ставить точку.
2.
"Тяжба" Хайека с социалистами имеет давнюю историю, и началась она не с "Дороги к рабству". Еще в 30-е годы он обратился к анализу экономических основ социализма, приняв участие в знаменитой теоретической дискуссии о возможностях системы централизованного планирования. Впоследствии он много раз возвращался к сравнительному анализу рыночных структур и сознательно организованных и централизованно управляемых структур, уточняя и углубляя свой подход.
Непосредственная тема "Дороги к рабству" -- политические, нравственные и духовные последствия тоталитаризма. Собственно экономические его аспекты занимают Хайека в этой книге несколько меньше, и потому на них, пожалуй, следует остановиться особо.
В какой-то мере взяться за "Дорогу к рабству" Хайека побуждали соображения практического порядка. Известно, что в периоды войн, когда государство вынуждено брать на себя многие хозяйственные функции, популярность идеи централизованного планирования неизменно возрастает. В самом деле: если государство способно справляться с военными задачами, то отчего бы не наделить его еще большими полномочиями для решения проблем мирного времени? Подобный поворот событий и стремился предотвратить Хайек, публикуя "Дорогу к рабству", и она, по-видимому, действительно сыграла определенную роль в том, что послевоенная волна национализации, прокатившаяся по странам Запада, оказалась все же не столь масштабной.
Какое-то время многие западные интеллектуалы левого толка были убеждены в существовании антагонизма между свободой и материальным благосостоянием. Как предполагалось, ограничение свободы в рамках системы централизованного планирования -- это та жертва, которую приносит социализм ради достижения несравненно более важной цели -- обеспечения достойной жизни основной массы народа. Хайек показал несостоятельность подобных представлений: свобода и благосостояние общества не противоречат, а, напротив, необходимо предполагают друг друга. Конечный его вывод однозначен: вопреки обещаниям безграничного материального изобилия централизованная система несостоятельна прежде всего экономически. Другими словами, тоталитаризм чреват не только моральной деградацией общества, но и неминуемым провалом в сфере экономики, означающим катастрофическое падение уровня жизни людей: "В споре между социализмом и рыночным порядком речь идет ни больше ни меньше как о выживании. Следование социалистической морали привело бы к уничтожению большей части современного человечества и обнищанию основной массы оставшегося" [Hayek F. A. Fatal conceit. Chicago, 1989, p. 7].
Своеобразие хайековского подхода состоит в том, что он сравнивает альтернативные социально-экономические системы с точки зрения их эпистемологических возможностей. Хайек выделяет два основных типа систем, или "порядков", если придерживаться его собственной терминологии. "Сознательные порядки" рождены разумом человека и функционируют по заранее выработанным планам, они направлены на достижение ясно различимых целей и строятся на основе конкретных команд-приказов. "Спонтанные порядки" складываются в ходе органического эволюционного процесса, они не воплощают чьего-то замысла и не контролируются из единого центра, координация в них достигается не за счет подчинения некоей общей цели, а за счет соблюдения универсальных правил поведения. Так, к сознательно управляемым системам относятся армии, правительственные учреждения, промышленные корпорации, к самоорганизующимся я саморегулирующимся структурам -- язык, право, мораль, рынок. Последние, по известному выражению А. Фергюсона, можно назвать продуктом человеческого действия, но не человеческого разума.
Сложное переплетение многих спонтанных порядков представляет собой в этом смысле современная цивилизация. В поисках адекватного термина, выражающего ее уникальный характер, Хайек обращался к понятиям "великого общества" (А. Смит) и "открытого общества" (К. Поппер), а в последней своей книге ввел для ее обозначения новый термин -- "расширенный порядок человеческого сотрудничества". Его ядро составляют социальные институты, моральные традиции и практики -- суверенитет и автономия индивида, частная собственность и частное предпринимательство, политическая и интеллектуальная свобода, демократия и правление права, -- спонтанно выработанные человечеством в ходе культурной эволюции, без какого бы то ни было предварительного плана. Моральные правила и традиции, лежащие в основе расширенного порядка, нельзя отнести ни к сознательным, ни к инстинктивным формам поведения человека. С одной стороны, они не служат достижению каких-либо конкретных ясно осознаваемых целей, а с другой стороны, не обусловлены генетически. Они, по словам Хайека, лежат между инстинктом и разумом [Ibid., p. 21].
Ключевая для расширенного порядка проблема -- это проблема координаций знаний, рассредоточенных в обществе с развитым разделением труда среди бесчисленного множества индивидов. Разработка концепции рассеянного знания явилась крупнейшим научным достижением Ф. Хайека [ см. подробнее: Капелюшников P. И. Философия рынка Ф. А. Хайека. -- "Мировая экономика и международные отношения", 1989, # 12]. В экономических процессах определяющая роль принадлежит личностным, неявным знаниям, специфической информации о местных условиях и особых обстоятельствах. Такие знания воплощаются в разнообразных конкретных умениях, навыках и привычках, которыми их носитель пользуется, порой даже не сознавая этого. (Их первостепенное значение затемняет сциентистский предрассудок, сводящий любое знание исключительно к научному, то есть теоретическому, артикулируемому знанию.)
Рынок в понимании Хайека представляет собой особое информационное устройство, механизм выявления, передачи и взаимосогласования знаний, рассеянных в обществе. Рынок обеспечивает, во-первых, лучшую их координацию и, во-вторых, более полное их использование. В этом -- решающие эпистемологические преимущества децентрализованной рыночной системы по сравнению с централизованным плановым руководством. Как же они достигаются?
В условиях расширенного порядка индивид располагает защищаемой законом сферой частной жизни, в пределах которой он вправе самостоятельно принимать любые решения на свой собственный страх и риск, причем как положительные, так и отрицательные последствия его действий будут сказываться непосредственно на нем самом. Он поэтому заинтересован в учете всей доступной ему информации и может использовать свои конкретные личностные знания и способности в максимально полной мере.
Взаимосогласование разрозненных индивидуальных решений обеспечивается с помощью ценового механизма. Цены выступают как носители абстрактной информации об общем состоянии системы. Они подсказывают рыночным агентам, какие из доступных им технологий и ресурсов (включая их "человеческий капитал") имеют наибольшую относительную ценность, а значит, куда им следует направить усилия, чтобы добиться лучших результатов. Подобный синтез высокоабстрактной ценовой информации с предельно конкретной личностной информацией позволяет каждому человеку вписываться в общий порядок, координируя свои знания со знаниями людей, о существовании которых он чаще всего даже не подозревает. Рыночная конкуренция оказывается, таким образом, процедурой по выявлению, координированию и применению неявного личностного знания, рассеянного среди миллионов индивидуальных агентов.
Рынок способен интегрировать и перерабатывать объем информации, непосильный для системы централизованного планирования. И дело тут не просто в отсутствии технических возможностей (недостаточной мощности компьютеров и т. п.). Централизованное планирование сталкивается с непреодолимыми эпистемологическими барьерами. Идея социализации экономики исходит из представления, что все имеющиеся в обществе знания можно собрать воедино, так что компетентным органам останется только выработать на этой основе оптимальные решения и спустить указания на места. Это, однако, иллюзия.
Первое, с чем им придется столкнуться, -- фактор времени. Пока агент передаст информацию в центр, там произведут расчет и сообщат о принятых решениях, условия могут полностью измениться и информация обесценится. Часто не сознается, что постоянное приспособление к непрерывно меняющимся условиям необходимо не только для повышения, но и для поддержания уже достигнутого жизненного уровня. Централизованное планирование, органически не способное поспевать за непрерывно происходящими изменениями, обрекает общество на замедление экономического роста, а нередко и на абсолютное сокращение его благосостояния. Кроме того, в условиях централизованной системы агент обычно не заинтересован в том, чтобы посылать наверх полные и достоверные данные. Причем такая система не дает достаточных стимулов ни для выявления уже имеющейся, ни для генерирования новой информации (отсюда -- фатальные провалы в области научно-технического прогресса). Не менее важно, что основную долю экономически значимой информации составляют неявные, личностные знания, в принципе не поддающиеся вербализации. Их не выразишь на языке формул и цифр, а значит, и не передашь в центр. Больше того: определенную часть своих знаний и способностей человек вообще не осознает и удостоверяется в их существовании, лишь попадая в незнакомую среду и реально приспосабливаясь к новым, непривычным для него условиям.
В рамках централизованного планирования огромная масса информации оказывается невостребованной, а координация поступающей -- чрезвычайно неэффективной. Централизованная экономика, как показали теоретики неоавстрийского направления, обречена на расчетный или калькуляционный, хаос. Уже более 70 стран опробовали это на себе. И не добились успеха.
3.
"Дорога к рабству" занимает особое место в истории изучения тоталитаризма, и не только потому, что она была одной из первых работ на эту тему. Правда, по условиям военного времени Хайек был вынужден строить анализ преимущественно на германском материале, лишь изредка касаясь опыта СССР, союзника западных держав по антигитлеровской коалиции. [Ф. Хайек был хорошо знаком с советской практикой строительства социализма. Так, он являйся редактором книги "Экономическое планирование в Советской России" (1935) известного экономиста Бориса Бруцкулиса, высланного из СССР на печально знаменитом "философском пароходе".] Но для размышлений Хайека это и не столь существенно, потому что "Дорога к рабству" не относится к жанру "разоблачительной литературы": она не раскрывает никаких жгучих тайн, не рассматривает подробно механизмов завоевания власти, не прослеживает перипетий партийной борьбы и т. д. Исторические примеры призваны иллюстрировать и подтверждать общие положения хайековского анализа.
Хотя книга была рассчитана не на профессионального читателя, Хайек, как всегда, точен в выборе и использовании терминов. Ключевым понятиям -- коллективизм и тоталитаризм -- придается четкий однозначный смысл: под рубрику коллективизма подводятся любые теоретические системы, стремящиеся (в противоположность либерализму) организовать все общество во имя достижения некоей единой всеподавляющей цели и отказывающиеся признать защищенную законом сферу автономии индивида; под тоталитаризмом понимаются неизбежные практические результаты осуществления коллективистских проектов, чаще всего неожиданные и для самих их творцов.
Вообще "Дорога к рабству" выделяется из других исследований по тоталитаризму, идеологически нагруженных и эмоционально насыщенных, своей аналитической тональностью. И. Шумпетер очень точно выразил своеобразие хайековского подхода: "Это мужественная книга: ее отличительной особенностью от начала до конца остается искренность, презирающая камуфляж и обиняки. Кроме всего прочего, это вежливая книга, в которой противникам никогда не вменяется ничего, кроме интеллектуальных заблуждений" [ "The Journal of Political Economy", 1946, v.54, p.269].
Действительно, спор с интеллектуалами-социалистами Хайек ведет на их же территории. Он не подозревает их в злых умыслах и недоброжелательности, не ставит под сомнение их искренность и благородство, признает возвышенность и величие проповедуемых ими идеалов. Но тем самым он лишает их возможности произвести свой излюбленный обходной маневр: объявить дискуссию заведомо бессмысленной из-за несоотносимости ценностных установок ее участников. Как настойчиво подчеркивает Хайек, его спор с социалистами -- это спор не о ценностях, а о фактах, не об идеалах, а о последствиях, вытекающих из попыток воплотить эти идеалы в жизнь. И именно рациональная дискуссия призвана решать, насколько избранные социалистами средства отвечают намеченным ими целям и насколько совместимы между собой ценности, составляющие их символ веры. Беспристрастный анализ, считает Хайек, приводит к заключению, что цели социализма недостижимы и программы его невыполнимы: "...социализм несостоятелен фактически и даже логически" [Hayek F. A. The fatal conceit, p. 8].
Здесь, по-видимому, уместно напомнить о нетождественности оппозиций тоталитаризм/либерализм и авторитаризм/демократия. В первом случае речь идет о пределах государственной власти, во втором -- о ее источнике. Для либерала свобода -- цель и высшая ценность (в этом суть политической философии либерализма), демократия же -- не более чем средство для ее достижения. История знает примеры, когда власть, приобретаемая не в результате волеизъявления всего народа (например, при наличии избирательных прав у меньшинства населения), подчинялась тем не менее верховенству права и ограничивалась жесткими конституционными рамками. И, наоборот, неограниченная демократия вполне может принимать тоталитарные формы (хрестоматийный пример -- приход к власти демократическим путем Гитлера). Поэтому, говоря в своей книге о "новом рабстве". Хайек, разумеется, понимает под ним не авторитарную систему правления, а тоталитарное устройство общества (хотя по большей части они оказываются тесно взаимосвязаны, точно так же, как демократический строй, характеризующийся свободной конкуренцией политических сил и идей, обычно служит естественным спутником и необходимым элементом либерального порядка, основывающегося на свободе конкуренции в экономической сфере).
"Дорога к рабству" задумывалась как предостережение левой интеллигенции и была обращена прежде всего к сторонникам социалистической идеи, как это ясно из посвящения" "социалистам всех партий". Первых читателей книги больше всего шокировало обнаружение фамильного сходства большевизма и социализма с фашизмом и национал-социализмом, хотя очень скоро такого рода сближения стали общим местом в западной литературе. Однако не это было для Хайека главным.
Замысел книги раскрывает эпиграф из Юма: "Свобода, в чем бы она ни заключалась, теряется, как правило, постепенно". Образ дороги, присутствующий в заглавии, не случаен: Хайек показывает, куда, по его мнению, ведет дорога, вымощенная благими намерениями социалистов... Вступив на эту дорогу, невозможно остановиться на полпути: логика событий заставляет проделать его весь до конца, пока и общество, и отдельная личность не будут поглощены государством и не восторжествует тоталитарное рабство. [Буквальный перевод названия книги -- "Дорога к крепостничеству" (serfdom). Оно было навеяно словами А. Токвиля о "новой крепостной зависимости".] Поэтому для Хайека концепции конвергенции, "третьего пути" -- абсурд и самообман, но не в том смысле, что невозможно никакое временное или случайное сочетание либеральных институтов с ростками тоталитаризма. Главное с его точки зрения -- куда обращен общий вектор движения, и здесь вопрос стоит "или-или": либо к свободному обществу, либо к тоталитарному строю.
Тоталитаризм, по Хайеку, подступает постепенно и незаметно; он оказывается непреднамеренным результатом самых возвышенных устремлений самых достойных людей. Погоня за дорогими нашему сердцу идеалами приводит к последствиям, в корне отличающимся от ожидавшихся, -- таков лейтмотив "Дороги к рабству". Чтобы это произошло, нужно совсем немного: поставить себе целью организовать жизнь общества по единому плану и последовательно стремиться к реализации этой цели на практике. Стоит только встать на эту дорогу -- остальное довершит неотвратимая логика событий. Вслед за заменой спонтанного рыночного порядка сознательным плановым руководством неминуемо начинают рушиться одна за другой все ценностные скрепы и опоры свободного общества -- демократия, правозаконность, нравственность, личная независимость, свободомыслие, что равносильно побели всей современной культуры и цивилизации. [Должно быть понятно, что, говоря о плане, Хайек имеет в виду не просто систему экономических заданий, но любой глобальный замысел-проект сознательного переустройства всех сфер общества.]
Процесс разворачивается с железной последовательностью: поскольку руководство по единому всеобъемлющему плану подразумевает, что государство вовлекается в решение необозримого множества частных технических проблем, то очень скоро демократические процедуры оказываются неработоспособными. Реальная власть неизбежно начинает сосредоточиваться в руках узкой группы "экспертов". План устанавливает иерархию четко определенных целей, и концентрация власти выступает необходимым условием их достижения. -- Система централизованного управления, когда решения принимаются исходя из соображений выгодности в каждом отдельном случае, без оглядки на какие-либо общеобязательные стабильные принципы права, являет собой царство голой целесообразности. Твердые юридические правила и нормы сменяются конкретными предписаниями и инструкциями, верховенство права -- верховенством политической власти, ограниченная форма правления -- неограниченной. -- Точно так же несовместимо царство целесообразности с существованием каких бы то ни было абсолютных этических правил и норм: нравственным признается все, что служит достижению поставленных целей, независимо от того, к каким средствам и методам приходится для этого прибегать. -- Но так как органы власти физически не в состоянии издавать приказы по каждому ничтожному поводу, образующиеся пустоты заполняются квази-принципами квази-морали. "Квази" -- потому что она предназначается для нижестоящих и ее когда угодно могут перекроить в соответствии с изменившимися условиями момента. -- План неявно содержит в себе всеобъемлющую систему предпочтений и приоритетов: он определяет, что лучше, а что хуже, что нужно, а что не нужно, кто полезен, а кто бесполезен. Устанавливая неравноценность различных людей и их потребностей, план, по сути, вводит дискриминацию, перечеркивающую формальное равенство всех перед законом: то, что по плану разрешено одним, оказывается запрещено другим." При отсутствии системы нравственных ограничений вступает в действие механизм "обратного отбора": выживают и оказываются наверху "худшие", те, кто полностью свободен от ненужного бремени нравственных привычек и не колеблясь решается на самые грязные дела. -- Иллюзией оказывается надежда интеллектуалов, что контроль государства можно ограничить экономикой, сохранив в неприкосновенности сферу личных свобод. В условиях централизованного контроля за производством человек попадает в зависимость от государства при выборе средств для достижения своих личных целей: ведь именно оно в соответствии со своими приоритетами определяет, что и сколько производить, кому какие блага предоставлять. Сужается не только свобода потребительского выбора, но и свобода выбора профессии, работы, места жительства. Это означает размывание и исчезновение защищенной законом сферы частной жизни, где человек был полновластным хозяином принимаемых решений. -- Единодушие, единомыслие и единообразие поведения облегчают достижение запланированных целей. Отсюда стремление государства установить контроль не только над вещами, но и над умами и душами людей. -- Общество насквозь политизируется: его членами признаются лишь те, кто разделяет установленные цели; любой человек и любое событие оцениваются по их нужности для общего дела. Несогласие с общепринятым мнением становится несогласием с государством, то есть -- политической акцией. -- Наука и искусство также ставятся на службу "социальному заказу". Все, что бесполезно -- чистое искусство, абстрактная наука, -- отвергается; общественные дисциплины превращаются в фабрики "социальных мифов". Наступает смерть свободного слова, свободной мысли." Формируется новый человек -- "человек единой всеобъемлющей организации", которому причастность к коллективу заменяет совесть. Происходят необратимые психологические изменения: достоинства, на которых держалось прежнее общество -- независимость, самостоятельность, готовность идти на риск, способность отстаивать свои убеждения, -- отмирают, потому что человек привыкает обращаться за решением всех своих проблем к государству.
Процесс "пожирания" государственным Левиафаном общества и личности идет безостановочно, до своего естественного завершения -- образования тоталитарного строя. В условиях либерально-рыночного порядка государству отводится роль арбитра, следящего за соблюдением "правил игры". Усилиями социалистов оно становится одним из непосредственных участников "игры". Но кончается все тем, что государство остается вообще единственным "игроком": "В моральном плане социализм не может не подрывать основу всех этических норм, личной свободы и ответственности. В политическом плане он раньше или позже ведет к тоталитарному правлению. В экономическом плане он будет серьезно препятствовать росту благосостояния или даже вызывать обнищание" [Hayek F. A. Socialism and science, р. 304].
В хайековском описании стоит выделить два принципиальных момента. Первое: фундаментом всех прав и свобод личности оказывается свобода экономическая; с ее уничтожением рушится все здание цивилизации. Второе: утверждение тоталитаризма -- неизбежный результат переноса на современное общество принципов, по которым живут автономные организации типа фабрики или армии, а кровавые приметы тоталитарных режимов, прямо вытекают из возвышенного и, на первый взгляд, безобидного стремления переустроить жизнь общества в соответствии с некоей единой, рациональной, наперед заданной целью.
Итак: установление тоталитарного строя, подчеркивает Хайек, не входит в сознательные замыслы проектировщиков светлого будущего; это -- непредумышленное, никем не предполагавшееся следствие их попыток сознательно управлять обществом по единому плану. В свое время А. Смит показал, как благодаря "невидимой руке" рынка индивиды, движимые частным интересом, могут способствовать достижению общего блага, что является непреднамеренным и непредусмотренным итогом их деятельности. На пути к тоталитаризму действует механизм, как бы выворачивающий наизнанку принцип "невидимой руки": здесь стремление к общему благу приводит к ситуации, которую также никто не предвидел, но которая противоположна интересам отдельного человека.
4.
По признанию Ф. Хайека, он долго ждал, но так и не дождался от социалистов рационального ответа на свои аргументы. На Западе гипноз идеи централизованного планирования рассеялся уже к концу 40-х годов, хотя для ее окончательного ниспровержения понадобилось несколько десятилетий опыта "реального социализма". Отсюда, однако, не следует, что предостережения Хайека утратили силу.
Дело в том, что когда он писал "Дорогу к рабству", идея социализма связывалась с вполне определенной программой действий -- обобществлением средств производства и централизованным управлением ими. В послевоенный период этот "горячий", по терминологии Хайека, социализм начал постепенно вытесняться "холодным" социализмом -- "мешаниной из плохо увязанных и зачастую противоречивых идеалов под названием "государства благосостояния" [Hayek F. A. "The Road serfdom" after twelve years. In: "Studies in philosophy, politics and economics". L., 1967, p. 221]. Здесь уже речь идет не о социализации экономики, а об установлении "справедливого" распределения доходов с помощью налоговых рычагов и разного рода социальных программ, организуемых и финансируемых государством. Иными словами, под некую идеальную схему подводится не процесс производства (как в первоначальном социалистическом проекте), а структура распределения. Распространена точка зрения, что социализм шведского образца с развитыми институтами "государства благосостояния" опроверг тезис Хайека о государственном интервенционизме как пути соскальзывания к тоталитарному строю. Однако, как убежден Хайек, отказ от планомерной всеобъемлющей ломки всего общественного устройства в пользу постепенного и бессистемного разрастания государственного регулирования хоть и делает движение к тоталитаризму более медленным и окольным, но не отменяет его.
В своих позднейших работах Хайек уделяет много места полемике с идеологией "государства благосостояния". С его точки зрения, намеченная цель -- достижение справедливой структуры распределения благ -- сама по себе иллюзорна. В рамках рыночного порядка понятие социальной, или распределительной, справедливости в принципе лишено смысла. Оно наполняется реальным содержанием только в условиях централизованной экономики, где некий орган определяет долю совокупных благ, причитающуюся каждому члену общества, так что погоня за миражом "социальной справедливости" как раз и может привести к постепенному формированию подобной системы. Сочетание "государства благосостояния" с господством неограниченной демократии, полагает Хайек, делает перспективу "вползания" в тоталитарное общество вполне реальной.
Прежде всего он обращает внимание на неизбежные сдвиги в психологии людей, когда они приучаются пользоваться патерналистскими благодеяниями, которыми оделяет их "государство благосостояния". Привычка к зависимости от государства, ослабление личной инициативы и ответственности могут подталкивать к соответствующим изменениям политических институтов общества.
В случае "холодного" социализма государство указывает производителям не столько на то, что им следует делать (как при централизованном планировании), сколько на то, чего им делать нельзя. Но эти указания могут воплощаться в такую плотную сеть административных регламентаций и монопольных структур, что созидательные силы рыночного порядка окажутся парализованы.
Но главное даже не в этом: чтобы добиться желательной структуры распределения, государство должно прибегать к контролю за ценами и доходами, устанавливать налоговые послабления и финансировать программы социальной помощи, направленные на поддержание или повышение уровня благосостояния определенных групп. Но вслед за этим оно начинает испытывать давление, исходящее от других групп, стремящихся к получению аналогичных преимуществ; стоит только освободить от налогов предпринимателей одной отрасли, того же потребуют для себя предприниматели смежных отраслей; стоит только выделить помощь одному региону, на то же станут претендовать соседние регионы и т. д.
Инерция безостановочного разрастания "государства благосостояния" настолько велика, что с определенного момента рыночный порядок может перерождаться в промежуточную структуру, именуемую Хайеком "корпоративной", или "синдикалистской", системой. Раздираемая изнутри бесконечными распределительными конфликтами, она предстает в отличие от рыночной экономики не как игра с положительной, а как игра с нулевой суммой. Государство здесь уже достаточно властно, чтобы подавлять свободу отдельного человека, но недостаточно могущественно, чтобы противостоять давлению сплоченных групп, объединенных отраслевыми, профессиональными или политическими интересами. [Экономика организованных групп, в которой главными действующими лицами являются мощные отраслевые монополии, профессиональные союзы и политические объединения, представляет особый интерес, потому что выступает ближайшим аналогом состояния, в котором находится сейчас наше общество. Означает ли это, что на возвратном пути к свободе общество также должно проходить через промежуточную "корпоративную" фазу, чреватую всевозможными социальными катаклизмами?] Это как бы непрекращающаяся гражданская война, пусть и ведущаяся (пока) мирными средствами. По достижении такого состояния, как показано в "Дороге к рабству", движение в сторону тоталитарного общества становится практически неудержимым. И рыночный порядок, и тоталитарный строй представляют собой относительно устойчивые образования; в отличие от них корпоративная система -- образование крайне нестабильное и неупорядоченное. Она не способна просуществовать сколько-нибудь долго, и переход от нее к тоталитарному строю в первое время ощущается большинством населения как явное благо. Интересно отметить, что, по мнению некоторых новейших историков, в Веймарской республике был осуществлен один из самых ранних опытов по созданию "государства благосостояния" (задолго до того, как появился сам термин) и именно это сделало ее практически неуправляемой. Система неограниченной демократии имеет тенденцию превращаться в арену торга привилегиями и перераспределительными программами между организованными группами со специальными интересами и политиками, борющимися за привлечение голосов избирателей.
Доходы многих групп начинают отныне определяться не рынком, а ходом политического процесса. Каждая группа настаивает, чтобы ее вознаграждение соответствовало тому, чего она, по ее собственному мнению, "заслуживает", -- т. е. чтобы оно не расходилось с ее представлением о "справедливом" доходе: "Всемогущая демократия фактически неизбежно ведет к своего рода социализму, но к социализму, которого никто не хочет... не оценка заслуг отдельных лиц или групп большинством (потребителей на рынке. -- Р. К.), но мощь этих лиц или групп, направленная на выбивание из правительства особых преимуществ, -- вот что определяет теперь распределение доходов" [Hayek F. A. Socialism and science, р. 307]. Неспособность правительства в условиях неограниченной демократии противостоять требованиям организованных групп в конечном счете делает общество неуправляемым: "...никакое жизнеспособное общество не в состоянии вознаграждать каждого в соответствии с его собственной самооценкой. Общество, в котором все выступают как члены организованных групп с целью понуждать правительство оказывать им поддержку в получении того, что им хочется, саморазрушительно" [Ibid.].
В отличие от оценки Хайеком системы централизованного планирования его предостережения по поводу роста "государства благосостояния" долгое время не принимались всерьез. Развитие социальной инфраструктуры рассматривалось как очевидное и безусловное благо. Лишь в минувшем десятилетии последствия ее непомерного разрастания были наконец осознаны. Судя по множащимся проектам приватизации "государства благосостояния", Хайек, похоже, и в данном случае оказался дальновиднее своих прогрессистских критиков.
Основной тезис "Дороги к рабству" нередко понимается в том смысле, что, по Хайеку, достаточно любого незначительного вмешательства государства в жизнь общества, чтобы перспектива установления тоталитарного режима стала неизбежной. Но он хотел сказать своей книгой вовсе не это. Английская пословица, которую любит приводить Хайек, гласит: "Кто не совершенствует своих принципов, тот попадает в лапы к дьяволу". Движение к тоталитаризму оказывается неотвратимым, когда условия существования либерально-рыночного порядка слепо принимаются как данность и игнорируются лежащие в его основе исходные принципы, постоянно нуждающиеся в осмыслении, защите и дальнейшем развитии. По Хайеку, нельзя противостоять тоталитаризму, пребывая на одном и том же месте: для этого необходимо двигаться вперед -- к свободе.
 *   *   *
За почти полвека, прошедших со времени опубликования "Дороги к рабству", она не утратила, да и не могла, по понятным причинам, утратить своей социальной и духовной значимости. Сегодня это"классика западной социально-философской мысли. Тем не менее кризис "реального социализма", события, происходящие в восточноевропейских странах, заставляют отнестись к ней не только как к проницательному и жесткому предостережению, но и как к источнику идей, важных для обновления общества. [ Совсем недавно увидела свет новая книга известного венгерского экономиста Я. Корнаи. Ее название -- "Дорога к свободной экономике" " прямо отсылает к хайековской "Дороге к рабству". Речь у Корнаи идет о возвратном пути -- от тоталитарного строя к свободному обществу и свободной экономике. Из чего складывается этот путь? Какие препятствия подстерегают на нем? Как можно надеяться их преодолеть? Перекликаясь с Хайеком, Корнаи показывает, что расширение экономической свободы -- основополагающее условие перехода к свободному обществу и что восточноевропейские страны должны сделать решительные шаги от "максимального" к "минимальному" (но сильному!) государству. Вслед за Хайеком он напоминает, что движение к свободе требует изменения не только институтов общества, но и всей системы ценностей и психологии живущих в нем людей и что в нынешней ситуации (когда бюрократическая дисциплина уже ослабла, а дисциплина рынка еще не действует в полную меру) главную опасность представляют "распределительные конфликты". Подобно Хайеку, Корнаи указывает, что утверждение институтов свободного общества -- это естественный, постепенный процесс, что здесь нельзя действовать методами кавалерийской атаки и бессмысленно уповать на механическую пересадку чужого опыта. (Коrnai J. The road to a free economy. Helsinki, 1990). ]
Хайековская философия свободы, восстанавливающая ценности классического либерализма, нужна сегодня для интеллектуального выздоровления обществ, испытавших на себе ужас тоталитарного рабства, ибо она помогает изживать многие предрассудки "коллективистского" мышления. Думается, продолжение знакомства с идеями этого глубокого мыслителя представляет сегодня не просто абстрактно-теоретический интерес. Ведь наша "дорога к свободе" только начинается...

 

 

Подпишись на новости в Facebook!

Новые материалы

января 09 2017

Аресты больших начальников крупных белорусских заводов

Арестованы большие начальники на заводах-фаворитах белорусской власти. Речь идёт о МТЗ, МАЗе, БелАЗе и Гомсельмаше. Задержаны за взятки. Так звучит официальная версия. «С 5 по…