Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых обществ в Лондоне

Автор  12 мая 2006
Оцените материал
(0 голосов)

В это же время появилась группа людей, с которыми обладатели капитала поспешили заключить тесный и весьма примечательный союз: я имею в виду литературных политиков (или политических литераторов). Эти люди, подстегиваемые желанием выдвинуться, редко бывают противниками новшеств. После заката величия Людовика XIV они утратили поддержку двора и более не поощрялись ни регентом, ни наследником престола; и двор, изменив системе, которой следовал в течение всего этого блистательного, мишурного царствования, потерял для них свою привлекательность. Союз двух французских академий, а затем грандиозное предприятие по изданию Энциклопедии под руководством этих господ во многом способствовали их планам. 




Несколько лет тому назад эта литературная группа создала нечто вроде программы регулярного разрушения христианской религии. Они преследовали ее с невиданным доселе пылом, который можно сравнить разве что с пылом каких-нибудь религиозных фанатиков. Одержимые духом фанатичного прозелитизма, начиная с этого времени, они медленно, но неуклонно следовали политике, отвечающей их целям. То, чего им не удавалось сделать непосредственно и сразу, они осуществляли методами более медленными, подготавливая общественное мнение. Чтобы руководить общественным мнением, первым и необходимым шагом было установление владычества над теми, кто его создает. Их первой заботой было захватить в свои руки все пути, ведущие к литературной славе; многие из них действительно достигли высот в науках и литературе; весь мир отдавал им должное; за таланты им прощали ту опасную цель, которую они поставили перед собой. На это благородство они ответили, направив все усилия на то, чтобы исключительно себе и своим последователям создать репутацию единственных обладателей ума, образованности и вкуса. Я рискну заметить, что этот дух исключительности был не менее пагубен для литературы и хорошего вкуса, чем для философии и нравственности. Эти наставники-эстеты были слепо привержены своим идеям; они научились выступать против церковников, пользуясь взятой у них формой проповеди. Но во всем другом они были людьми вполне светскими. Ущербность своих аргументов они скрывали с помощью интриг. Систему литературной монополии они дополнили безжалостным очернительством и дискредитацией любыми способами всех, кто не поддерживал их партию. Продолжительное наблюдение за их поведением давно позволяло сделать вывод, что им не хватало только власти, чтобы перейти от литературной нетерпимости к прямому гонению на собственность, свободу и жизнь противников.
Временные и слабые меры, направленные против них и предпринятые скорее для формы и приличия, чем с серьезными намерениями, не ослабили ни их силы, ни их напора. Ими двигало сильное и пылкое негодование, подобного коему до сих пор не знал мир; оно сделало все их выступления, которые должны были быть приятными и поучительными, совершенно невыносимыми. Групповой интерес, интриги, прозелитизм преобладали во всех, даже самых незначительных, их разговорах и поступках. В своем дискуссионном рвении они обратили мысли к сильным мира сего и начали переписку с зарубежными монархами в надежде, что власть, которой те обладают и которой они не стеснялись льстить, поможет осуществить желаемые перемены. Им было все равно - произойдут ли эти перемены в результате удара молнии деспотизма или как результат землетрясения, вызванного народными массами. Переписка между членами этой клики и королем Пруссии пролила немало света на их планы. С той же целью, с какой они вели интриги с европейскими монархами, они завязали отношения с капиталистами Франции и сделали это весьма изысканным образом. Теперь, благодаря расположению последних, они начали использовать их возможности для распространения своих идей и завоевания общественного мнения.
Писатели, особенно когда они действуют сообща, оказывают огромное влияние на умы; вот почему союз этих писателей с капиталистами дал большой эффект, ослабив ненависть и зависть к этому виду богатства. Будучи пропагандистами всяческих нововведений, эти писатели демонстрировали сочувствие бедным и самым низким общественным слоям и в то же время всячески преувеличивали в своих сатирах недостатки монархов, дворян и священников, вызывая к ним ненависть. Они стали в известном смысле демагогами, связав воедино в пользу своей цели враждебность богатых и отчаянье бедных.
Обе эти группы возглавили все последние перевороты и перемены, их союз и их политика помогут объяснить, с одной стороны, причину всеобщего исступления, с которой нападали на любую земельную собственность, в том числе и церковную, и с другой - чрезмерную заботу о капитале, хотя это и противоречило их взглядам, ибо первоначально существование капиталистов опиралось только на королевскую власть. Зависть, которая всегда преследует богатство и власть, была ловко повернута и направлена на земельную собственность. Какие другие причины, кроме тех, о которых я сказал, могли бы служить для объяснения этого чрезвычайного выбора, столь мало естественного, когда речь идет об использовании церковного имущества для уплаты государственного долга, - собственности, которая пережила смутные времена и гражданские войны, в то время как сам долг явился результатом недавней одиозной деятельности открыто осужденного и свергнутого правительства?
Разве для уплаты национального долга недостаточно национального дохода? Предположим, что его не хватает, что он понес кое-какие потери. Что ж, поскольку законный доход, который договаривающиеся стороны, заключая сделку, имели в виду для уплаты долга, недостаточен, кто должен пострадать в первую очередь в соответствии с принципами справедливости? Конечно, это должен быть или заимодавец, или должник, или они оба, но не некто третий, не участвовавший в сделке. Закон не допускает возможности иного решения. Но в соответствии с новыми институтами прав человека, естественно, единственными лицами, которые должны отвечать за потери, оказываются самые невинные: за долг приходится платить тем, кто никогда не брал деньги в кредит и не имел дела с закладом и закладными. Что могла сделать церковь при таком повороте дел? Она, никак не связанная с государственными сделками и имеющая собственные долги? Что касается последних, то надо сказать, что церковные земли были заложены до последнего арпана. Ничто не могло лучшим образом характеризовать дух собрания, как заседание, посвященное публичной конфискации. В соответствии с новой справедливостью и моралью, внимание было обращено на долги церкви. Группа конфискаторов, верная капиталистам, для которых она изменила всем другим сословиям, сочла, что церковники имели право делать легальные долги, т.е. признала их собственниками. Таким образом, одним и тем же актом права преследуемых граждан признавались законными, а затем грубо нарушались.
Если говорить об ответственности, то прежде всего ее должны были нести те, кто участвовал в управлении имуществом страны. Почему не конфискуется имущество всех генеральных контролеров или череды министров финансов и банкиров, которые богатели в то время, когда нация разорялась из-за их маневров и советов? <...>
Богатство, источником которого во все времена и при всех политических системах было угнетение и ограбление народа, стало для вас искушением, и чтобы избавиться от него, вы надругались над собственностью, законом и религией, приняв решение о конфискации церковного имущества. Но действительно ли Франция была в таком плачевном состоянии, настолько разорена, что не было других путей, кроме грабежа, чтобы укрепить ее положение? Было ли состояние французских финансов в то время, когда собирались Генеральные штаты, столь тяжелым, что даже после экономических мер, проведенных во всех департаментах, его нельзя было улучшить путем равного распределения налога на все сословия? Если бы этих мер было достаточно, они легко могли бы быть предприняты. Господин Неккер в докладе, который он сделал перед тремя сословиями, собравшимися в Версале 5 мая 1789 года, дал подробную характеристику положения французской нации.
Если мы ему доверяем, то нет необходимости прибегать к новой информации, чтобы сопоставить баланс расходов и доходов в государстве. Он констатировал постоянную сумму расходов, включая и новый долг в 400 миллионов, составившую 531 444 000 ливров; в то же время фиксированный национальный доход составил 475 294 000 ливров. Таким образом, дефицит равнялся 56 150 000 ливров или 2 200 000 фунтов стерлингов. Мы предполагаем, что установленный дефицит в 56 150 000 ливров не требовал конфискации собственности на сумму, превышающую 5 миллионов.
Изъятие у церкви 2 200 000 фунтов было бы для нее тяжелым и несправедливым испытанием, но не разорило бы ее полностью; и именно поэтому такая мера не отвечала подлинным намерениям ее инициаторов.
Возможно, люди, не знакомые с государственным устройством Франции и слышавшие, что духовенство и дворянство пользовались привилегиями при налогообложении, вообразят, что до революции эти сословия не вносили свой вклад в государственный бюджет. Это было бы большой ошибкой. Конечно, они вносили не равные между собой и по сравнению с третьим сословием доли. Однако они давали государственному бюджету довольно много. Ни дворянство, ни духовенство не освобождались от акцизного сбора на предметы потребления, от таможенного обложения и от множества различных косвенных налогов, которые во Франции, как и у нас, составляют огромную часть выплат государству. Дворянство платило подушную подать, а также земельный налог. Подушную подать платило и провинциальное духовенство. В общей сложности от духовенства в государственную казну поступало около тринадцатой части их чистого дохода.
Когда над церковью навис ужас конфискации, духовенство через посредство архиепископа Экса предложило выкуп, который в силу своей непомерности должен был быть отвергнут. Очевидно, что это было гораздо выгоднее для государственных кредиторов, чем то, что они могли надеяться получить в результате конфискации. Почему же этот выкуп не был принят? Причина проста. Нежелание допустить, чтобы церковь могла служить государству. Разрушая церковь, они не постеснялись бы разрушить и страну - и они разрушили ее. Этот план не осуществился бы, если бы контрибуция была принята вместо конфискации. Была бы потеряна возможность создать новую систему земельной собственности, связанную с новой республиканской государственной системой и необходимую для ее существования. Такова была причина, по которой эта чрезвычайная попытка расплатиться и тем самым избежать конфискации не состоялась.
Очень скоро стало очевидным все безумие проекта конфискации в его первом варианте. Пустить в продажу одновременно такое огромное количество земель, к которым прибавились и все королевские владения, значило бы свести на нет их стоимость и тем самым потерять прибыль, которую надеялись получить в результате конфискации. Дополнительной неприятностью стало бы неожиданное отвлечение всех денежных средств, находящихся в обращении, от торговли на куплю-продажу земли. Что в связи с этим было предпринято? Изменило ли собрание, понимая возможные последствия предусмотренной им торговли землей, свою политику по отношению к церкви? Нет, ибо никакое несчастье не могло бы заставить депутатов принять курс, опороченный хотя бы видимостью справедливости.
Был предложен еще один проект. Предполагалось создание фондовой биржи церковных земель. В этом проекте большие трудности возникали при определении эквивалента обмена. Другие сложности, возникавшие сами собой, вернули депутатов обратно к проекту продажи. Забили тревогу муниципалитеты. Они и слышать не хотели о передаче всего барыша, полученного в результате ограбления королевства, парижским акционерам. Многие из этих муниципалитетов к тому времени оказались доведенными до крайне плачевного состояния. Денег давно никто нигде не видел. Собрание мечтало хоть о каком-нибудь денежном обороте, который мог бы оживить издыхающую промышленность. Тогда муниципалитеты были допущены к дележу награбленного, что сделало первый проект вновь неосуществимым.
Министр финансов под нажимом со всех сторон возопил о помощи голосом требовательным и тревожным. В этой ситуации теснимое со всех сторон Собрание вместо того, чтобы заплатить старые долги, заключило новый долговой договор под три процента от залога бумаг по возможной продаже церковных земель. Такие бумаги были выпущены, чтобы удовлетворить на первое время требования кредитного банка.
Ограбление церкви стало теперь единственным ресурсом для всех финансовых операций; живительным принципом всей политики; единственной гарантией существования новой власти. Следовало толкнуть каждого отдельного человека на дно, сплотить нацию единым чувством вины, но любой ценой поддержать предложенный акт, а следовательно, и власть тех, кем он создавался. Чтобы заставить всех участвовать в разбое, они сделали бумажные деньги обязательными при всех платежах.
Чтобы порвать всякую видимость связи между старой монархией и государственным правосудием и заставить всех подчиниться парижской диктатуре, была полностью разрушена прежняя система отправления правосудия и суды со всеми их заслугами и недостатками. До тех пор пока существовали суды, было очевидно, что люди могли бы в случае необходимости обращаться к ним, прибегая к покровительству старых законов. При этом надо помнить, что судебные чиновники покупали свои должности и по довольно высокой цене, взамен же получали плату за исполнение своих обязанностей. Конфискация не давала духовенству никакой компенсации, можно сказать, что с их стороны это была чистая благотворительность; для законников предусматривалась некоторая видимость справедливости - они должны были получить компенсацию, а это была огромная сумма. Она стала частью государственного долга, для ликвидации которого был создан, можно сказать, неисчерпаемый фонд. Юристам полагалось получить свою компенсацию в новых бумагах, которые пустили в ход вместе с новыми принципами правосудия и законности. Впрочем, даже духовенство вынуждено было получить свою мизерную долю обесцененных бумаг, являющихся символом разорения, в противном случае ему грозила голодная смерть. Никогда, ни в одной стране союз банкротов и тиранов не давал такого примера насилия над верой, собственностью и свободой, как вынужденное обращение денежных бумаг.
Когда все обманы, разбои, насилия, грабежи, пожары, убийства, конфискации, бумажные деньги и прочие принадлежности тирании и жестокости были использованы, чтобы завершить и поддержать вашу революцию, естественным результатом этого явилось возмущение нравственного чувства всех людей умеренных и добродетельных. В это же время основатели вашей философской системы не упустили ни единого случая, чтобы подрать глотки и продекламировать свои речи, направленные против старого монархического правительства во Франции. Очернив как только можно свергнутое правительство, они выставили аргумент, соответственно которому все, кто не одобрял новое правительство и его злоупотребления, зачислялись в обязательные сторонники старого режима; а те, кто упрекал их в жестокости и насилии над свободой, объявлялись поборниками рабства.
Я допускаю, что положение, в котором оказались депутаты, сделало для них необходимыми эти гнусные, презренные хитрости. Все эти разговоры не заслуживают того, чтобы их считали софистикой, они простое бесстыдство, не более. Можно подумать, что эти господа, занимаясь теоретическими и практическими изысканиями, никогда не слыхали, что может быть нечто третье, кроме монархического деспотизма и деспотизма большинства. Неужели они никогда не слыхали о монархии, правящей на основании законов и контролируемой в своих действиях наследственным достоинством нации? Неужели невозможно найти людей, которые предпочли бы законное и умеренное правительство любой из двух крайностей? Воистину универсальна широко принятая истина, что чистая демократия - единственно приемлемая форма правления, ибо она никому не позволяет сомневаться в своих преимуществах без того, чтобы не заподозрить сомневающегося в приверженности тирании и не объявить его врагом рода человеческого.
Я не знаю, как назвать форму правления, которая сейчас существует во Франции. Стоящие у власти хотели бы, чтобы она называлась демократией, мне же кажется, что она больше похожа на отвратительную и мрачную олигархию. Однако я допускаю, что сегодня она соответствует тому названию, на которое претендует. Я не осуждаю ни одну форму правления просто из абстрактного принципа. Возможны ситуации, в которых чистая демократия необходима; очень редко и в очень специфических обстоятельствах она может быть желательна. Но я не думаю, что так обстояло дело с Францией или с любой другой большой страной. Древние лучше, чем мы, были знакомы с этой формой правления; до сих пор я не сталкивался ни с одним значительным примером демократии и не могу не принять мнения некоторых авторов, утверждавших, что абсолютная демократия не более законна, чем абсолютная монархия. Они считают, что демократия не имеет ничего общего с совершенной республикой и несет в себе коррупцию и вырождение. Если не ошибаюсь, Аристотель утверждал, что у демократии поразительно много общего с тиранией; так, при демократии большинство граждан способно оказать жесточайшее давление на меньшинство и превзойти в своей жестокости единовластную деспотию.
Хотя правительство Франции повсеместно и справедливо имело репутацию одной из лучших монархий Европы, оно погрязло в злоупотреблениях, что и должно было случиться при монархическом правлении, не контролируемом народными представителями. Я не склонен отрицать ошибки и несовершенства свергнутого правительства, которые справедливо заслуживают порицания. Но в данном случае речь идет не о пороках этой монархии, а о самом ее существовании. Насколько соответствует действительности утверждение, что правительство Франции не было способно ни к каким реформам да и не заслуживало их? Было ли абсолютно необходимо опрокидывать все здание, начиная с фундамента, и выметать все обломки, чтобы на той же почве воздвигнуть новую экспериментальную постройку по абстрактному, теоретическому проекту?
К началу 1789 года во Франции придерживались различных мнений на этот счет. Наказы, полученные представителями Генеральных штатов от каждого округа королевства, были полны проектов, направленных на реформирование правительства и не содержали никаких намеков на его разрушение. Я полагаю, что если бы в этих условиях раздался хотя бы один голос в пользу разрушения, он был бы отвергнут с ужасом и отвращением.
Люди подчас руководствуются чувствами и спешат со своими выводами, но если бы они дали себе время рассмотреть все обстоятельства в целом, они никогда бы не пришли к подобному заключению. Когда представители получали свои наказы, не возникало даже намека о существовании злоупотреблений и о том, что государство нуждается в реформах. В интервале между этим временем и революцией многое изменило свои очертания; вследствие этих изменений действительно возник вопрос: "Правы ли те, кто собирался осуществлять реформы, или приверженцы разрушения старого государства и правительства?"
Теперь, когда слышишь, что и как говорят о прежней монархии во Франции, может показаться, что речь идет о Персии, истекающей кровью под яростными мечами Тэхмасп-Кули-Хана или по меньшей мере об описании варварского деспотизма в Турции, когда прекрасные страны с великолепным климатом в мирное время претерпели опустошения большие, чем приносит война; где искусства неизвестны, мануфактуры расстроены, науки утрачены, сельское хозяйство заброшено, а род человеческий кажется подавленным и уничтоженным.
Таким ли в действительности было положение Франции? Я не вижу иного пути рассмотрения этого вопроса, кроме обращения к фактам. Факты не подтверждают сходства. Кроме многого дурного, в монархическом правлении было и кое-что хорошее; и некоторые коррективы, вносимые религией и законами, были для монархии необходимы, они делали деспотизм скорее видимостью, чем реальностью (хотя страна и не была свободна, у нее не было хорошей конституции).
Я полагаю, что среди критериев, определяющих успешность деятельности правительства любой страны, положение ее населения является не последним. Ни одна страна, население которой процветает, а его жизненные условия постоянно улучшаются, не имеет дурного правительства. Около шести лет тому назад интенданты податных округов Франции составили отчет о населении некоторых округов. У меня нет под рукой этого многотомного издания, поэтому привожу сведения по памяти. Итак, население в тот период составляло двадцать два миллиона душ, К концу столетия, в восьмидесятые годы, оно было вновь пересчитано. Господин Неккер, который для своего времени является не меньшим авторитетом, чем интенданты податных округов для своего, утверждает, что к этому периоду оно составило уже двадцать четыре миллиона шестьсот семьдесят тысяч душ. Не является ли это число последним показателем прогресса, достигнутого при старом государственном устройстве? Доктор Прайс уверяет, что наивысший показатель в три миллиона был достигнут в 1789 году. Если восторги Прайса слегка скорректировать, хотя я не сомневаюсь, что за последний период шел значительный прирост населения, думаю, что он не превысил двадцати пяти миллионов. И это на территории в 27 тысяч квадратных лье - цифра огромная! Это намного больше, чем в Англии, которая является наиболее населенной частью королевства.
Нельзя утверждать с абсолютной уверенностью, что Франция располагает плодородными землями. Огромные пространства заняты неплодородными почвами и имеют другие природные недостатки. Однако в наиболее благоприятных природных условиях живет в среднем 900 жителей на квадратное лье.
Я не склонен относить такое положение с населением на счет благих усилий правительства, ибо за это надо благодарить не людей, а Провидение; однако правительство, которое так поносят, не мешало, а, может быть, способствовало всему, что дало возможность так увеличить число подданных в королевстве. В некоторых местах это походило на чудо. Не думаю, что политика правительства в других направлениях была уж столь плохой, если она содержала принцип, благоприятствующий (может быть, в скрытой форме) росту народонаселения.
Благосостояние страны - другой, не менее существенный критерий, по которому можно судить о действиях государства, охранительных или разрушительных. Франция намного превосходит нашу страну по числу народонаселения, но благосостояние его ниже, чем у нас, и она не может сравниться с Англией в активности денежного обращения. Я полагаю, что различие форм правления двух государств - одна из причин того, что это преимущество находится на стороне Англии. Я имею в виду Англию, а не все британские владения, учет которых значительно ослабил бы наше преимущество. Но вне сравнения с Англией благосостояние Франции характеризуется достаточно высокой степенью изобилия. В книге господина Неккера, опубликованной в 1785 году, содержится интересный подбор фактов, касающихся экономического положения страны и политической экономии; его суждения о предмете отличаются широтой и свободой мысли. По его представлению, Франция была очень далека от страны, правительство которой - источник ее несчастий, являющий миру зло, которое могло быть побеждено только такими лекарствами, как насилие и всеобщая революция. Г-н Неккер утверждает, что с 1726 по 1784 год на французском монетном дворе было отчеканено в золоте и серебре около ста миллионов фунтов стерлингов.
Г-н Неккер не мог ошибиться. К тому же это количество зафиксировано в официальных документах. Иначе говоря, за четыре года до того, как король Франции оказался в заключении, положение страны отнюдь не было катастрофическим. Денежная масса, находившаяся в обращении, составила 88 миллионов в английской монете, то есть огромное богатство даже для такой большой страны. Когда г-н Неккер писал свою книгу в 1785 году, он не был склонен считать, что этот денежный поток иссякнет, более того, он намечал будущее годовое увеличение на 2 процента за счет денег, импортируемых во Францию.
Когда я представляю себе Французское королевство, многочисленность и богатство его городов, протяженность дорог и мостов, искусственные каналы и навигационные системы, открывающие возможность водных сообщений в пределах огромного континента; когда я обращаю взгляд на работы в портах и гаванях, на весь военный и торговый флот; когда перед моими глазами проходит множество мастерски и изобретательно построенных крепостей, защищающих силой оружия границы страны от любых врагов; когда я вспоминаю, как много обработанных земель во Франции и какие продукты питания она продает; когда я размышляю о великолепии ее фабрик и мануфактур, иные из которых превосходят наши; когда я представляю себе государственные и частные благотворительные фонды; состояние ремесел, украшающих и облагораживающих жизнь; когда я узнаю людей, которых взрастила эта страна и которые приумножили ее военную славу, а также государственных деятелей, многочисленный корпус ученых-правоведов и теологов, философов, критиков, историков, знатоков античности, поэтов, церковных и светских ораторов, - я думаю, что нам следует серьезно исследовать, сколь велики были скрытые пороки, которые смогли в один момент повергнуть государство такого уровня. Я не вижу в нем ничего общего с турецким деспотизмом. Я также не считаю, что государственный строй и правительство Франции были настолько испорчены и развращены, что не поддавались никакому реформированию. Напротив, такое правительство заслуживало похвал, а его ошибки вполне могли быть исправлены. Да и само правительство отнюдь не отвергало возможность реформ, оно было достаточно открыто для всевозможных проектов и их авторов. Дух нововведений встречал поддержку, но вскоре обернулся против тех, кто его поощрял. Следует нелицеприятно заметить, что павшая монархия в течение многих лет с поразительным легкомыслием относилась к собственным ошибкам. Конечно, за последние пятнадцать лет действия французского правительства нельзя назвать мудрыми по сравнению с другими государствами, для которых характерно конституционное устройство. Но что касается обвинений в расточительстве и излишней строгости власти, то непредвзятый судья не стал бы особенно доверять лучшим намерениям тех, кто акцентировал внимание на подарках фаворитам, расходах двора или ужасах Бастилии в царствование Людовика XVI.
Сомнительно, что та система, которая возникла на развалинах старой монархии (если ее вообще позволительно называть системой) окажется способной обеспечить лучший прирост населения и благосостояния страны. Должен будет пройти долгий ряд лет, прежде чем она сумеет изжить последствия этой философской революции и прежде чем жизнь науки достигнет прежнего уровня. Если д-р Прайс предложил свой миф о тридцати миллионах населения во Франции 1789 года, когда собрание представило цифру в двадцать шесть миллионов, а г-н Неккер - двадцать пять миллионов в 1780 году, то сейчас это число заметно упало. Из Франции, насколько я знаю, началась эмиграция, и многие покидают этот благодатный край, его прекрасный климат и соблазнительную свободу и находят пристанище в холодных странах, в Британии и Канаде.
При теперешнем исчезновении звонкой монеты представляется невероятным, что совсем недавно министру финансов удалось обнаружить в стране восемьдесят миллионов фунтов стерлингов. Можно было бы подумать, что события происходят после правления ученых академиков Лапуты и Балнибарби. Население Парижа бедствует, и г-н Неккер заявил Национальному собранию, что на пропитание, необходимое для поддержания жизни, имеется ресурсов в пятнадцать раз меньше, чем приходилось в старые времена. Я слышал (и никто еще не опроверг этих слухов), что сто тысяч человек в этом городе не имеют работы и ничто не может превзойти шокирующее и недостойное зрелище, которое представляет нищенство, распространившееся в столице. Законы, принятые Национальным собранием, подтверждают этот факт. Совсем недавно был создан комитет по нищенству. Этот вопрос стал одним из самых насущных. На первое время был введен налог, предназначенный для поддержки бедных; кроме того, на этот год были выделены крупные суммы из государственного бюджета. Тем не менее революционные лидеры, завсегдатаи правовых клубов и кофеен пребывали в восторге от собственной хитрости и мудрости. Они с беспредельным презрением заявляли миру, что нация философов, этот мужественный народ, предпочтет свободу, сопровождаемую добродетельной бедностью, порочному и сытому рабству, старались шумом, парадами и шествиями, пугая заговорами и вторжениями, заглушить крики бедствия и отвести взгляд несчастных от развалин и обломков королевства.
Но прежде чем, заплатить за утраченное богатство и благополучие, каждый должен был убедиться, что он получает настоящую свободу, которая может быть получена только такой ценой.
Что касается меня, то я всегда считал, что в свободе есть некая двусмысленность, что она не сопровождается мудростью и справедливостью и не ведет к процветанию и изобилию.
Приверженцы этой революции вредят славе своей страны, не довольствуясь преувеличением пороков старого правительства и изображая в ужасном свете духовенство и дворянство. Если бы все ограничивалось только клеветой, то об этом можно было бы и не упоминать. Но что сделали эти люди, чтобы отправлять их в изгнание, устраивать за ними охоту, мучить, разлучать семьи, превращать в пепел их дома, уничтожать целые сословия так, чтобы и памяти не сохранилось, заставлять менять даже имена, под которыми они были известны? Прочитайте наказы представителям этих сословий. Они так же горячо дышали духом свободы и стремлением к реформаторству, как и остальные. Они добровольно отказались от налоговых привилегий, так же как король в начале революции отказался от права налогообложения. Они, как все во Франции, придерживались общего мнения, что абсолютная монархия подошла к своему концу. Она умерла без стонов, без борьбы, без конвульсий. Вся борьба, все разногласия о предпочтении деспотической демократии правительству взаимного контроля возникли потом. <...>
Я не претендую на исключительное знание Франции; но всю свою жизнь я стремился изучать человеческую природу; в противном случае я не мог бы исполнять свою скромную роль на службе человечеству. В своих занятиях я не мог обойти вопрос о том, как проявляется человеческая природа в стране, находящейся на расстоянии двадцати четырех миль от наших островов. Я обнаружил, что ваше дворянство по преимуществу состоит из людей высокого духа и осознанного чувства чести, присущих как отдельным его представителям, так и всему сословию. Причем в отличие от других стран, ваши дворяне смотрят на свое сословие достаточно критически. Они хорошо воспитаны, гуманны и гостеприимны; их беседа откровенна и открыта; тон несколько воинствен; они неплохо знакомы с литературой, особенно с авторами, пишущими по-французски. Многие могут претендовать на более высокие характеристики, но я говорю о тех, с кем чаще всего встречался.
Что касается их взаимоотношений с низшими классами, то они ведут себя добродушно, иногда более фамильярно, чем это обычно практикуется у нас. Примеры плохого или жестокого обращения с низшими слоями были очень редки, равно как и покушения на личную свободу и собственность представителей третьего сословия, даже когда это вполне допускалось при старом монархическом порядке. Я не видел никаких недостатков в поведении землевладельцев; их договоры с фермерами не были слишком обременительны; я не слыхал, чтобы они претендовали на львиную долю урожая - справедливость пропорций обычно соблюдалась. Конечно, могли быть исключения, но они были именно исключениями. Не думаю, что французское земельное дворянство вело себя хуже, чем наши или землевладельцы из третьего сословия. Вы знаете, сэр, что французское правительство не поручало дворянам такую тяжелую миссию, как сбор налогов, и поэтому они не могли отвечать за пороки этой системы.
Вот почему все яростные нападки на дворянство кажутся мне искусственными, они не совершили ничего, что могло бы внушать ужас и отвращение. Узаконенные почести и привилегии, глубоко укоренившиеся обычаи страны, имеющие вековую давность, ни у кого не могли вызвать протеста и возмущения. Стремление сохранить эти привилегии не является преступлением. Борьба каждого индивидуума за то, чтобы сохранить обладание тем, что он считает своей принадлежностью и что отличает его от других, - свойственно человеческой природе и является защитой от несправедливости и деспотизма. Это естественный инстинкт защиты собственности и сохранности общества. Может ли это возмущать? Дворянство - украшение гражданского общества. Только люди злобные, раздражительные, завистливые и лишенные вкуса могут с радостью наблюдать незаслуженное падение тех, кто многие годы процветал в чести и великолепии. Я не люблю смотреть на разрушения и опустошения в обществе, как и на развалины на лице земли.
Во французском дворянстве 'я не увидел неистребимых пороков и злоупотреблений, от которых нельзя было бы избавиться с помощью реформ. Ваше дворянство не заслужило наказаний, а уничтожение - это наказание.
К моему удовлетворению, изучение состояния духовенства показало сходные результаты. Мне было неприятно слышать мнение, что это большое сословие непоправимо испорчено. Я с недоверием относился к злобным речам тех, кто уже покушался на ограбление. Пороки преувеличивают, когда их выгодно выдать за причину наказания. Враг - плохой свидетель; грабитель - еще худший. Несомненно, что и представители этого сословия не лишены пороков и недостатков, ибо это древнее установление нечасто подвергалось пересмотру. Но я думаю, что нет преступлений, совершенных отдельными людьми, которые заслуживали бы конфискации имущества целого сословия, нет таких жестоких оскорблений и нет такого падения, которые нельзя было бы искоренить, не прибегая к противоестественным преследованиям.
Если и была причина для этих новых религиозных гонений, то это атеистическая клевета и клеветники, которые почувствовали себя триумфаторами и поднимают народ на разбой, ибо никого не ненавидят так, как духовенство, благодушно пребывающее в своих пороках. Они считают себя обязанными рыться в истории прошлых веков, чтобы извлекать из нее примеры угнетения и преследования, которые корыстно совершались представителями духовенства. Они считают, что это может оправдать крайне несправедливые, нелогичные акты сегодняшнего возмездия и их собственную жестокость. После того, как они разрушили всю генеалогию знатных семейств, они избрали нечто вроде генеалогии преступлений духовенства. Обвинять наших современников в преступлениях, совершенных их предками, находя в этом основания для наказания людей, не имеющих никакого отношения к старой вине, за исключением имени и старых семейных связей - такова утонченная несправедливость, проповедуемая философами этого просвещенного века. Собрание наказывает людей, из которых многим, если не большинству, наличие церковников не менее отвратительно, чем их теперешним преследователям, и которые заявили бы об этом во весь голос, если бы не понимали, чем вызвана вся эта декламация.
Мы не вынесли нравственных уроков из истории. Напротив, ее использовали, чтобы смутить наши умы и расстроить наше счастье. История открывает нам свою книгу, которая должна сделать нас мудрее, которая предлагает нам избегать несправедливости и прежних ошибок, совершенных человечеством. Но если ее извращать и использовать как склад оружия, как средство, воскрешающее распри и злобу, то она становится горючим, которое подбрасывают в огонь гражданской нетерпимости. В большей своей части история рассказывает о несчастиях, которые принесли в мир гордость, честолюбие, скупость, мстительность, похоть, соблазн, лицемерие, неуправляемые страсти. Эти пороки являются причинами всех бурь. Религия, мораль, законы, прерогативы, привилегии, свободы, права человека - это предлоги. Когда есть такие предлоги, то обычно действующими лицами и носителями зла в государстве оказываются короли, пасторы, магистраты, сенаты, национальные ассамблеи, судьи, военные. Вы не вылечите болезнь, решив, что больше не должно быть монархов, государственных министров, проповедников, правоведов, офицеров и консулов. Вы можете изменить названия - вещи в основе своей останутся теми же. Определенное количество власти всегда должно существовать в обществе, находиться в чьих-то руках и носить свое название. Мудрецы предлагали лекарства от пороков, а не от названий - от причин зла, которое постоянно, а не от случайных органов, через которые оно действует, или от преходящих форм, в которых оно проявляется.
Ваши парижане в свое время явились инструментом в руках кальвинистов, приняв участие в кровавой резне Варфоломеевской ночи. Что бы сказали тем, кто считает, что сегодняшние парижане должны понести за это возмездие? Однако ваши политики и модные наставники считают выгодным для себя возродить саму идею возмездия. Они разыграли трагический фарс Варфоломеевской ночи на сцене, где кардинал Лотарингский в полном облачении отдавал приказ к началу побоища. Этот фарс предназначался для потомков тех, кто в нем участвовал. Вы думаете, что этот спектакль разыгрывался для того, чтобы вызвать у зрителей отвращение к преследованиям и крови? Вовсе нет, он должен был научить их преследовать собственных пастырей, возбуждая зрителей и вызывая у них ужас и гадливость, подстрекая их к охоте за духовенством, к уничтожению этого сословия, которому следовало бы обеспечить не только безопасность, но и уважение.
Собрание, в котором представительствует множество священников и прелатов, не сочло нужным указать участникам фарса на дверь. Автор не был отправлен на галеры, а актеры - в исправительный дом. Вскоре после представления эти актеры явились в собрание и требовали расправы с духовенством, которое только что представляли, в то время как архиепископ Парижский, который был известен народу, потому что всегда молился за него и раздавал благословения, отдавший свое состояние на милостыню, был вынужден покинуть свой дом и спасаться от паствы, как от жадных волков. И все это только потому, что живший в шестнадцатом веке кардинал Лотарингский действительно был разбойником и убийцей.
Таков результат извращения истории людьми, которые для достижения своих гнусных целей готовы извратить любую область знания. Кардинал Лотарингский был убийцей в шестнадцатом веке, вы же можете получить славу убийц в восемнадцатом; в этом вся разница между вами. Но я верю, что в девятнадцатом веке история, лучше изученная и использованная, внушит нашим цивилизованным потомкам отвращение к преступлениям, совершенным в обоих варварских веках. Она научит их не воевать против религии и философии, ибо ущерб, который нанесли им лицемеры, не сравним со щедротами нашего общего Заступника, Который покровительствует достойным и защищает род человеческий.
Для французского Национального собрания собственность - ничто, так же как закон и обычаи. Я слышал, что Национальное собрание открыто отвергло право давности, которое один из крупнейших его правоведов квалифицировал как закон природы. Если этот закон, без которого вообще невозможно создание гражданского общества, однажды будет нарушен, ни один вид собственности не останется в безопасности. Я вижу, что практика полностью соответствует концепции, выработанной революционными философами относительно этой фундаментальной части естественного закона. Конфискаторы начали свои действия с епископатов и монастырей, но их грабежам не видно конца. Принцы крови, которые по старейшим обычаям королевства обладают большими земельными угодьями, лишаются своих владений и вместо постоянной собственности получают надежду на непрочную нищенскую пенсию, которую им собирается милостиво дать собрание, презирающее их как законных собственников. Упоенные наглостью своих первых бесславных побед, в своей страсти к неосвященному барышу, депутаты отважились полностью повергнуть всякую собственность всех сословий на всем пространстве огромного королевства.
Меня беспокоит не возможность того, что Англия последует примеру Франции в конфискации имущества церкви, хотя это было бы величайшим злом. Серьезный источник моего беспокойства - как бы Англия в своей государственной политике не согласилась на конфискацию вообще как на средство пополнения своих ресурсов; я боюсь, как бы одно сословие граждан не начало бы рассматривать другие как свою добычу.
Народы все глубже и глубже погружаются в океан безбрежного долга. Государственные долги, которые вначале обеспечивали устойчивость правительств и спокойствие страны, став огромными, превратились в орудие их свержения. Если правительство ассигнует для уплаты долгов большую часть бюджета, оно рискует вызвать недовольство народа. Если оно не обеспечивает их уплату, оно может быть свергнуто усилиями враждебных партий.
Революции благоприятствуют конфискациям; и нельзя заранее предвидеть, под каким отвратительным названием будут санкционированы следующие конфискации. Я уверен, что принципы, которые сейчас возобладали во Франции, могут затронуть многих людей и целые сословия во всех странах, которые полагают, что их безобидное бездействие гарантирует им безопасность. Многие партии Европы сейчас в растерянности. В ряде других ощущается осторожное движение, которое может угрожать землетрясением всему политическому миру. В некоторых странах уже формируются различные объединения, природа которых весьма необычна. При таком положении вещей нам следовало бы принять меры безопасности. Возможные перемены не должны застать нас врасплох, нам следует сосредоточить наш разум на вопросах права и собственности. Бесспорно, что конфискация во Франции не встревожила другие народы. Говорят даже, что это не было бессмысленным разбоем, а являлось серьезной мерой национальной политики, принятой, чтобы подавить большое, укоренившееся зло. Мне с огромным трудом удалось разделить политику и право. Справедливость как таковая представляет собой политику гражданского общества; и любое серьезное отклонение от нее в любых обстоятельствах вызывает подозрение, что речь идет не о политике.
Когда люди вели определенный образ жизни и делали это в рамках существующих законов, которые защищали их занятия как легитимные, когда они сообразовали с ними все свои мысли, привычки, обычаи, их репутация основывалась на соблюдении определенных правил, а отклонение от них несло с собой бесчестие и даже наказание. Я уверен, что несправедливо новым законодательным актом вынуждать их отказаться от привычного положения и условий жизни и клеймить стыдом и позором те обычаи и привычки, которые ранее являлись для них мерилом чести и благополучия. Если к этому добавить выдворение из своих жилищ и конфискацию всего имущества, то я не возьмусь определить, чем этот деспотический акт, совершенный над чувствами, сознанием, привычками и имуществом людей, отличается от абсолютной тирании. <...>
Мое письмо оказывается очень длинным, но масштаб темы мог бы сделать его еще большим. Различные побочные занятия время от времени отвлекали меня от его сюжета. Но это никак не изменило ни моих первых впечатлений, ни взгляда на деятельность Национального собрания. Напротив, все убедительно подтверждало мои первые соображения. Моей первоначальной целью было сравнить принципы, на которых строит свое правление Национальное собрание, с фундаментальными режимами других государств, а также ваши новые установления с некоторыми разделами английской конституции. Но этот план оказался более обширным, чем я рассчитывал, и, кроме того, я подумал, что вряд ли у Вас возникнет желание разбираться во всех этих подробностях. Поэтому я решил удовольствоваться некоторыми замечаниями о вашем государственном устройстве и оставить до следующего раза то, что намеревался сказать о духе британской монархии, аристократии и демократии.
Я предпринял обзор всего, что было сделано правительственной властью во Франции. Конечно, я говорил об этом свободно, и люди, презирающие вековые представления человечества и предлагающие свой план общества, основанного на новых принципах, думаю, поняли, что мы не отдаем предпочтения их схемам и планам. Мы не нашли ни одного значительного человеческого аргумента в их пользу. Впрочем, они открыто признают свою враждебность к мнениям, отличным от их собственных.
Я всегда рассматривал Собрание, как сознательное объединение людей, которые воспользовались случаем, чтобы захватить государственную власть. Они утратили санкцию и авторитет, которые были получены ими, когда они собрались впервые. Они приобрели совершенно иное качество и полностью изменили и извратили изначально установленные отношения. Наконец, они отошли от наказов народа, который послал их сюда; поскольку собрание не действует в рамках старых, давно принятых законов, эти наказы должны были стать единственным законным источником ее власти.
Если бы новое экспериментальное правительство было создано как необходимая замена свергнутой тирании, то следовало бы ограничить время, в течение которого оно бы пользовалось властью. За определенный срок из пришедшего к власти насильственным путем оно могло бы превратиться в законное. Все, кто заинтересован в сохранении цивилизованного порядка, признали бы законным ребенка, произведенного на свет из соображений неоспоримой целесообразности. Это Собрание, пороки и отвратительная практика которого очевидны, не могло бы рассчитывать более чем на годовой срок. Совершить революцию - это значит разрушить прежнее государственное устройство страны; и никакие общие соображения не могут оправдать произведенное насилие. Здравый смысл диктует нам необходимость исследовать способ определения новой власти и ее использования, отбросив страх и благоговение, которые обычно вызывает признанная власть.
Для получения и сохранения своей власти Собрание действовало на принципах, противоречащих целям ее использования. Наблюдение за этим противоречием позволяет выявить подлинные мотивы его поведения. Все, что было сделано или продолжает делаться, чтобы получить и удержать власть, - это не более чем банальные хитрости. Депутаты действуют точно так же, как это делали до них честолюбивые предшественники. Проследите за их трюками, обманами и насилием, и Вы не найдете в них ничего нового - примеры предшественников повторяются с пунктуальной точностью. Они ни разу не отклонились от стандартных форм узурпации и тирании. Но во всем, что касается общественного блага, они обещали многое, однако не пошли дальше неопределенных теорий, которые ни один из них не принял бы во внимание даже в самых незначительных своих частных делах. Это различие проистекает от того, что стремление получить и удержать власть вполне серьезно, и в этом они идут избитым путем; а общественные интересы, которые их никогда не волновали, оставлены на волю случая. Я говорю - случая, потому что их схемы и благие намерения никогда не были экспериментально доказаны. Мы всегда с сочувствием, подчас смешанным с уважением, следим за ошибками тех, кто сомневаясь, но упорно стремится дать счастье человечеству. Но эти господа не опасаются неудач и готовы погубить ребенка ради эксперимента. Грандиозностью своих обещаний и уверенностью в предсказаниях они превзошли хвастовство эмпириков. Их высокомерные претензии вызывающи и подаются в провокационной манере, которая должна убедить нас в их основательности.
Я не сомневаюсь, что среди народных лидеров в Национальном собрании есть люди значительные. Некоторые из них продемонстрировали свое красноречие в своих выступлениях и трудах. Они не лишены сильных и развитых талантов. Но красноречие, по-видимому, может существовать и без мудрости. В их схеме республики, построенной для безопасности и процветания граждан во имя величия государства, с моей точки зрения, ничто не обнаруживает не только работы всепроникающего и доброжелательного разума, но и простого благоразумия. Их главная и постоянная цель - избежать трудностей.
Когда-то великая слава мастеров состояла в умении противостоять и преодолевать; и когда преодолевалась первая трудность, ее превращали в орудие новой победы над новыми трудностями; иначе нельзя было расширять поле познания; и так осуществлялось движение вперед, на пути которого оставались вехи человеческого согласия. Трудности - суровые учителя; они даны нам высшим законом и Законодателем, Который знает нас лучше, чем мы сами, ибо Он любит нас. Он ставит нас в условия, укрепляющие наши силы и наше мастерство. Так наш враг оказывается нашим помощником. Столкновения с трудностями вынуждают нас рассматривать проблемы во всех взаимосвязях и не позволяют прибегать к поверхностным суждениям.
Неспособность бороться с трудностями вынудили Национальное собрание во Франции начать осуществление своих планов с упразднения и полного разрушения.*
* Член Собрания г-н Рабо де Сент-Этьен выразил этот принцип предельно ясно, ничего не может быть проще: "Все государственные учреждения во Франции несут народу несчастье: чтобы сделать народ счастливым, необходимо обновить все: идеи, законы, нравы, людей, порядок вещей, слова... все разрушить, да, все разрушить, потому что все нужно построить заново".
Но разве умение проявляется в разрушении? Ваша чернь может сделать это не хуже, чем ваше Собрание. Для этого достаточно грубой силы. Ярость и неистовство в полчаса разрушат то, что создавалось веками. Ошибки, недостатки старого порядка очевидны и ощутимы. Указать на них может каждый. И установленной абсолютной власти требуется лишь меч, чтобы вместе с пороками упразднить и само государство. Когда эти политики берутся за работу, чтобы начать строить на месте разрушения, им мешают лень и суетность, медлительность и злоба. Сделать все иначе, чем было, так же легко, как разрушать. Не надо преодолевать никаких трудностей, чтобы создать то, чего никогда не было. Критика обычно заходит в тупик, пытаясь найти недостатки в том, чего ранее не существовало, а всплески энтузиазма, необоснованные надежды обычно принимаются без возражений.
Сохранять и одновременно реформировать - дело совсем иное. Задача сохранения последних частей старого государственного механизма и необходимости добавления к ним новых требует сильного ума, концентрированного и постоянного внимания, сравнительных и комбинационных способностей, взаимопонимания; эти качества должны проявляться в постоянном столкновении с противостоящей силой порока, желанием отказаться от совершенствования и раздражающим легкомыслием. Но вам могут возразить: "Такой процесс протекает медленно. Это неприемлемо для ассамблеи, которая похваляется тем, что за несколько месяцев может справиться с работой, на которую нужны столетия", "такой способ реформирования может потребовать многих лет". Несомненно, потребует; и так и должно быть. Мы имеем дело с методом, для которого время - один из помощников; его осуществление протекает медленно и в ряде случаев почти незаметно. Но действовать таким образом - это действовать в правильном направлении, и, с моей точки зрения, в этом - проявление величайшей мудрости. Однако ваши лидеры рассматривают все только с одной точки зрения - со стороны пороков и ошибок, при этом и то и другое сильно преувеличивают. Хотя это может показаться парадоксальным, но правда, что те, кто обычно занимаются поиском и выявлением ошибок, не способны к реформаторству, ибо их ум направлен не на добро и справедливость и не привык находить в них удовольствия. Но слишком сильно ненавидя пороки, они слишком мало любят людей. И следовательно нет ничего удивительного в том, что они не расположены и не способны служить им. Отсюда и проистекает стремление ваших лидеров все разбить вдребезги. И свои недобрые игры они ведут с удвоенной активностью.
Люди, собирающиеся регулярно заниматься серьезными предметами, должны представить доказательства того, что они на это способны. Врачи же, которые взялись не лечить государство, а создать новое, должны обладать необыкновенной силой, чрезвычайными способностями и мудростью, если они берутся за проекты, которые никогда ранее не воплощались в жизнь и которые нельзя воссоздать по определенному образцу, ибо этого образца не существует. Проявили ли они такие способности? Я считаю возможным судить о том, что сделало Собрание, рассмотрев устройство законодательной, исполнительной и судебной власти, а также модель армии и финансовую систему. Такое исследование покажет, насколько смелые реализаторы нового плана общества превосходят, как они сами считают, все человечество. Посмотрим, доказали ли они свое право на столь гордые претензии.
Для осуществления своего плана исследования я прежде всего обратился к протоколам Собрания за 29 сентября 1789 года и следующего заседания. Чтобы не было никакой путаницы, я должен был выяснить, сохранилась ли новая система такой, какой она первоначально создавалась. Мои краткие замечания будут относиться к духу, тенденциям и способности новой власти к созданию народного благосостояния, что является целью любого государства, революционного тем более.
Старые государственные устройства оценивались по результатам их деятельности. Если народ был счастлив; сплочен, богат и силен, то остальное можно было считать доказанным. Мы считаем, что все хорошо, когда хорошее преобладает. Результаты деятельности старых государств, конечно, были различны по степени целесообразности; разные коррективы вносились в теорию, подчас вообще обходились без теорий, уповая на практику. Средства, проверенные практикой, больше пригодны для политических целей, чем придуманные оригинальные проекты. Так обстояло дело со старыми системами; но в новых и попросту выстроенных в теории системах можно было бы ожидать каких-либо особых изобретений, способствующих достижению поставленной цели; особенно в условиях, не стесняющих изобретателей необходимостью приспособить новое здание к старому, используя стены или фундамент.
Французские строители, отбросив сомнения как ненужный хлам, предложили, подобно своим садовникам-декораторам, ставящим каждое растение или скульптуру на точно указанный уровень, поставить все общее и местное законодательство на основание, состоящее из трех принципов: первый они назвали территориальным принципом; второй - принципом народонаселения и третий - принципом гражданского взноса. Для осуществления первого из них они разделили территорию страны на восемьдесят три квадрата, каждый площадью восемьдесят лиг на восемнадцать. Эти большие квадраты получили название департаментов. Они, в свою очередь, были поделены на тысячу семьсот двадцать частей, названных коммунами, которые вновь делились на еще меньшие части, кантоны, число которых составило шесть тысяч четыреста.
На первый взгляд такое геометрическое деление не дает оснований ни для особых восторгов, ни для нареканий. Оно не требовало большого законодательного таланта - хватило бы и аккуратного землемера с его теодолитом. Старое деление имело свои недостатки, но между частями страны существовали традиционные связи, которые создавались отнюдь не на основе фиксированной системы. Некоторые неудобства, возникавшие при этом, преодолевались силой привычки, и к ним относились терпимо. В предложенной мозаике, составленной по правилу "квадрат в квадрате", в соответствии с системой Эмпедокла и Бюффона, а не какому-либо политическому принципу, стали неизбежными бесчисленные осложнения, к которым люди не привыкли. Я не буду останавливаться на этой проблеме, так как она требует четкого знания страны, которым я не владею.
Приступив к осуществлению своих проектов, эти землемеры вскоре обнаружили, что геометрия в политике - вещь обманчивая. Но чтобы поддержать свою идею, которой грозило падение с ложного фундамента, они обратились к другому принципу. Стало очевидно, что плодородность почвы, число народонаселения, его благосостояние и размеры вклада, создают бесконечные варианты между квадратами, метрическая система оказалась смехотворным стандартом оценки мощи государства, а геометрическое равенство - самым неверным из возможных измерений человеческих ценностей.
Когда речь зашла о народонаселении, то оказалось, что его невозможно без затруднений поделить равномерно с помощью геометрии. Поэтому для решения проблем юридических и метафизических пришлось прибегнуть к арифметике. Действительно, если философские соображения приводят в тупик, арифметические операции могут упростить дело. Как они провозгласили, люди в строгом смысле равны и должны обладать равными правами на участие в их правительстве. По предложенной схеме каждый человек имеет один голос и может прямым голосованием поддержать лицо, которое будет представлять его в органе законодательной власти. Однако на деле оказалось, что должно быть несколько уровней и ступеней, прежде чем избираемый может вступить в контакт со своим избирателем. Для того и для другого существует избирательный ценз. Как, спросите Вы, избирательный ценз при неотъемлемых правах человека? Да, но это очень маленький избирательный ценз. Он не должен задевать ваше чувство справедливости: он определяется из расчета трехдневной рабочей платы. Я готов согласиться, что это не много, но все дело в том, что это опрокидывает ваш принцип равенства. И в противоположность вашим собственным принципам такой ценз не допускает к участию в выборах человека, чье собственное равенство более всего нуждается в охране и защите. Я полагаю, что человек, у которого нет ничего, кроме его естественного равенства, стремится сохранить его. Вы предлагаете ему купить право, о котором вы только что толковали, утверждая, что оно принадлежит ему от рождения и которого ни одна власть на земле не может лишить его законным путем.
Итак, начинается градация. Первичные ассамблеи кантонов выбирают депутата в коммуну - одного от каждых двух сотен жителей, обладающих избирательным цензом. Это первый посредник между избирателем и законодателем; и здесь возникает новая застава, где собирается дорожная пошлина, здесь с прав человека взимается новый сбор, ибо никто не может быть избранным в коммуну, не заплатив сумму, равную десятидневному заработку. Далее, коммуна, выбранная кантоном, выбирает департамент; а депутаты департамента выбирают своих представителей в Национальное собрание. И здесь возникает третий барьер, связанный с избирательным цензом. Каждый желающий попасть в Национальное собрание должен платить прямой взнос, размер которого равняется серебряной марке. Обо всех этих цензовых барьерах можно сказать одно: они не могут обеспечить независимость и противоречат правам человека.
Весь процесс, который начинался с рассмотрения проблем населения с точки зрения прав человека, завершился выраженным интересом к собственности; принцип собственности может на разных основаниях использоваться в любых других схемах, но в данном случае он совершенно неприемлем.
Когда Собрание подошло к своему третьему принципу - принципу гражданского взноса, стало очевидным, что оно вообще потеряло из поля зрения права человека. Условие взноса целиком основывается на собственности и полностью противоречит равенству людей, в высшей степени с ним не совместимо. Можно представить себе, как в процессе своих рассуждении авторы этого проекта были озадачены противоречием идеи прав человека и привилегий, предоставляемых богатым. Конституционный комитет подтвердил, что они несовместимы: "Отношения, связанные со взносом, теряют законную силу, когда речь идет о политическом равенстве людей; в этом случае было бы нарушено равенство и установлена аристократия богатых. Но это затруднение полностью исчезает, когда взнос взимается, только если определяются пропорциональные отношения между городами и провинциями, что никак не влияет на личные права граждан".
В этом заявлении взнос, когда речь идет о взаимоотношениях между людьми, признается разрушительным для равенства, ибо ведет к установлению аристократии богатых. Однако этот принцип остается в силе. И способом избавиться от затруднений является установление неравенства между департаментами, в то время как отдельные лица в каждом департаменте сохраняют полное равенство. <...>
Рассматривая вместе все три принципа, положенные в основу избирательной системы, не с точки зрения их политического значения, а оценивая идеи, которыми руководствуется Собрание в своей работе, нельзя не отметить, что они не могут действовать одновременно, ибо тогда возникает абсурдная ситуация всеобщего неравенства. Несколько несовместимых принципов выглядят как звери, запертые в одной клетке, - они кусаются и будут рвать друг друга когтями, пока не уничтожат.
Боюсь, что я зашел слишком далеко, исследуя ваш путь создания конституции. Здесь сделано много, но плохо с точки зрения философии; здесь не меньше плохой геометрии и ложной (в части пропорции) арифметики. Примечательно, что в великих планах устройства человечества не удалось обнаружить никакой моральной или политической идеи, ничего, связанного с человеческими заботами, страстями, интересами.
Вы понимаете, что я рассматривал конституцию только с точки зрения избирательного закона, ведущего по ступеням к выборам Национального собрания. Я не входил в подробности, относящиеся к внутреннему управлению департаментов, выбираемых коммуной и кантонами. Эти местные власти формируются по возможности теми же способами и на тех же принципах, что и собрание, и представляют собой полностью компактные объединения, замкнутые сами на себя.
Совершенно очевидно, что такая схема государственного устройства немедленно приведет Францию к распаду на множество республик, полностью независимых друг от друга; в ней не указаны какие-либо прямые конституционные моменты, обеспечивающие связь или подчинение, за исключением, может быть, согласия с общим конгрессом представителей независимых республик. В этом качестве может выступить Национальное собрание. Я допускаю, что такие правительства существуют в мире, хотя их форма больше отвечает местным привычкам и обычаям их народов. Но подобные ассоциации обычно возникают по необходимости, а не в результате выбора; и я считаю, что Франция - первая страна, граждане которой, получив полную власть делать с ней все, что им заблагорассудится, сделали свой выбор и решили разделить ее столь варварским способом.
Все эти геометрические и арифметические действия показали, что граждане рассматривают Францию как страну завоеванную, в которой завоеватели проводят самую жестокую политику. Это политика варваров-победителей, которые презирают покоренный народ, оскорбляют его чувства, стирают следы старого государства во всем - в религии, законах, обычаях, государственном устройстве; они нарушают территориальные границы, порождают всеобщую нищету, торгуют собственностью на аукционах, сокрушают принцев, дворянство, первосвященников; они уничтожают каждого, кто подымает голову выше их уровня или готов служить сплочению разъединенного своими несчастьями народа под знаменем старой системы. Они сделали Францию свободной такими же методами, какими действовали искренние друзья прав человечества в Риме, свободной Греции, Македонии и других странах, разрушая связи, поддерживающие государство, под предлогом обеспечения независимости каждого из городов.
Когда представители, вошедшие в новые органы власти кантонов, коммун и департаментов начали работу, они сами обнаружили, насколько они отчуждены друг от друга. Члены магистратов и сборщики налогов больше не были связаны со своими округами, епископы со своими епархиями, кюре со своими приходами. Эти новые колонии, созданные во славу прав человека, необычайно походили на военные поселения, которые Тацит наблюдал в период упадка римской государственности. Но в тех военных поселениях еще сохранялись основы гражданской дисциплины. После того как все произведения античного искусства превратились в руины, республиканцы, как и ваше Собрание, обратились к идее равенства людей, особенно не задумываясь о других вещах, делающих республику прочной и терпимой для ее граждан. Но в этом, как почти в каждом случае, ваше новое государственное устройство было рождено, воспитано и вскормлено так, что приобрело пороки, разрушавшие все республики. Ваш ребенок появился на свет с симптомами смертельной болезни: маска Гиппократа определила черты его лица и будущую судьбу.
Законодатели, которые создали республику в прошлом, знали, что это дело трудное и для него недостаточно метафизических представлений студента и математических знаний акцизного чиновника. Они понимали, что должны иметь дело с людьми и потому обязаны изучать человеческую природу. Их взаимоотношения с гражданами требовали знания тех обычаев, которые создаются в обществе под влиянием жизненных обстоятельств. Они понимали, что в новом обществе возникают новые качественные разновидности людей, которые характеризуются в зависимости от их происхождения, образования, возраста, профессии, места проживания (в городе или деревне), от приобретения и закрепления собственности, от вида этой собственности, словом, всем, чем отличается человек от животного. Поняв это, они вынуждены были разделить граждан на сословия и придать им такое положение в государстве, при котором их обычаи и привычки способствовали бы исполнению ими присущих им функций; каждое сословие могло пользоваться своими привилегиями и иметь возможность защитить себя в случае конфликтов, неизбежных в каждом неоднородном обществе. Если невежественный земледелец прекрасно знает, как разделить своих овец, лошадей и рогатый скот, и обладает достаточным здравым смыслом, чтобы не уравнивать их между собой как неких абстрактных животных, и обеспечивает каждый вид присущей ему пищей, уходом и применением, то стыдно было бы законодателю или экономисту рассматривать людей абстрактно, вообще. Монтескье по этому случаю очень справедливо заметил, что великие законодатели античности в своей классификации граждан проявили величайшую интеллектуальную силу и даже превзошли самих себя.
Ваши современные законодатели в этом вопросе оказались ниже уровня собственного ничтожества. Если первый тип законодателей обращался к разным сословиям граждан, объединяя их в едином государственном устройстве, то другой - метафизики и алхимики - выбрал прямо противоположное направление. Они захотели смешать всех, как получится, в гомогенную массу, а затем разделить эту массу между некоторым числом не связанных между собой республик. Казалось бы, они могли извлечь урок из собственной философии - им следовало бы знать, что в интеллектуальной сфере есть и другие понятия, кроме "количества" и "субстанции".
Старые республиканские законодатели не принимали во внимание нравственные обстоятельства и склонности людей, которые они нивелировали и подавляли; принятая при монархическом режиме классификация граждан была довольно грубой; но каждая такая классификация, должным образом осуществленная, полезна при любых формах правления и представляет строгий барьер для чрезмерного деспотизма, являясь вместе с тем необходимым условием полезности и сохранения республики. При ее отсутствии, если настоящий проект республиканского правления обманет ожидания и все гарантии умеренной свободы не будут подтверждены, то ничто не помешает вернуться к деспотии, и если монархия во Франции будет восстановлена (неважно, какая династия придет к власти - это может быть даже мудрый и добродетельный монархический совет), в стране возникнет такая полная тирания, какой еще не бывало на земле. Вы играете в отчаянно опасную игру.
Замешательство, неразбериха, возникающие в таких ситуациях, будут полезны любой власти; под видом защиты конституции она организует террор и позаботится о возврате того страшного зла, которое всегда этот террор сопровождает, надеясь, что благодаря возврату деспотии государство будет спасено от полной реорганизации.
Я бы желал, сэр, чтобы Вы и мои читатели со вниманием отнеслись к труду г-на Калонна, затрагивающему эту тему. Это не только красноречивое, умелое, но и поучительное произведение. Я отважусь изложить мнение, касающееся предложенных им способов и путей, экономических и политических, которые должны помочь его стране выйти из ее сегодняшнего тяжелого, плачевного состояния рабства, анархии, банкротства и нищеты. Мне трудно судить, насколько кровавые пути он предлагает, но он, как француз, лучше меня знает обсуждаемый предмет. Официальное признание, которое он делает, касается плана Собрания не только превратить Францию из монархии в республику, но и республику превратить в простую конфедерацию. Должен сказать, что труд господина Калонна пополнил имеющуюся у меня информацию новыми и поразительными аргументами, относящимися к теме данного Письма и во многом подкрепил мои наблюдения.
Итак, решение разбить страну на отдельные республики приведет к возникновению между ними множества трудностей и противоречий. Если бы это не было сделано, никогда не потребовалось бы улаживать вопросы полного равенства, баланса отношений, а все эти индивидуальные права, проблемы, связанные с населением, избирательным цензом оказались бы ненужными. Представительство от отдельных частей страны возлагало бы ответственность за всю страну в целом. Каждый депутат собрания представлял бы Францию, все ее сословия, большие и малые, богатых и бедных, крупные и мелкие территориальные округа. Эти округа подчинялись бы установленной властной структуре, существующей независимо от них. Это прочное, несменяемое, фундаментальное правительство действовало бы на всей территории страны. У нас в Англии, когда мы выбираем народных представителей, мы посылаем их в парламент, где каждый из них является прежде всего подданным и подчиняется правительству при выполнении своих обычных функций. В правительстве представлены обладающие полномочиями члены от различных округов. Это центр нашего единства. Полномочное правительство предано целому, а не отдельным частям государства. Есть еще одна ветвь нашего правительства, я имею в виду палату лордов. Король и лорды выступают гарантами равноправия всех провинций и городов. Слыхали ли Вы о провинции в Великобритании, страдающей из-за неравного представительства? Или чтобы какой-либо округ не был представлен вообще? Равноправие гарантируют не только король и пэры, но и дух палаты общин.
Ваша новая конституция очень сильно отличается от нашей в основных принципах, и я не могу себе представить, чтобы нашелся человек, который предложил бы ее как пример для Великобритании. У вас член Национального собрания не выбирается народом и не отчитывается перед ним. Прежде чем попасть в собрание, он должен пройти три выборных кампании, в которых участвуют магистраты, и он, как я уже указывал, оказывается представителем не народа, а государственных органов. Это меняет весь смысл выборов, нарушается связь между избирателем и его представителем в правительстве. <...>
Не найдя принципа для объединения различных новых республик Франции ни в природе, ни в конституциях, я задумался над тем, что ваши законодатели могли бы предложить в качестве "связующего вещества". Их конфедераты, спектакли, гражданские праздники, энтузиазм я не принимаю в расчет - это не более чем обычные трюки. Но проследив их политику и действия, мне думается, я мог бы определить способы, с помощью которых они будут пытаться объединить эти республики. Это, во-первых, конфискация с последующей вынужденной циркуляцией бумажных денег; во-вторых, высшая власть, сконцентрированная в Париже; и, в-третьих, общая армия всего государства. Прежде чем перейти к проблемам, связанным с армией, я хотел бы остановиться на двух предыдущих.
Если считать, что конфискация, сопровождаемая увеличением денежного обращения, может служить "связующим веществом", то я не могу отрицать, что оба эти фактора могли бы способствовать объединению отдельных частей страны в единое целое, когда бы не безумие управления, ведущее к их отталкиванию. Но даже если предположить, что такая программа может на длительное время обеспечить необходимую связь, то все-таки, коли конфискации окажется недостаточно, чтобы обеспечить функционирование денежной системы (а я уверен, что так и будет), неизбежно наступит разъединение, разруха и беспорядки во всех конфедеративных республиках; причем это произойдет как во внешних взаимоотношениях, так и внутри их самих.
Единственное, что определенно несет с собой такая программа, что явится не побочным, а прямым результатом ее осуществления, так это появление правящей олигархии в каждой из республик. Оборот бумажных денег, не обеспеченных реальными ценностями, их принудительное обращение вместо металлических королевских монет, их участие во всех коммерческих и гражданских операциях приведет к тому, что вся власть, сила и влияние окажутся в руках тех, кто руководит и осуществляет этот оборот.
Мы в Англии чувствуем влияние Банка, он центр всех операций по купле-продаже. Тот, кто не видел силы денежного хозяйства банковского предприятия, мало знает о влиянии денег на человечество. Здесь все зависит от управляющих этим хозяйством, и ничего - от нас. С денежным хозяйством нераздельно связан процесс изъятия и передачи на продажу конфискованных земель и осуществление постоянного перехода бумаг в землю и земель в бумаги. Если мы проследим этот процесс и его результат, мы сможем хотя бы приблизительно судить об интенсивности той силы, с которой эта система действует. При этом способе дух биржевой игры, спекуляции, специфическая характеристика собственности улетучиваются; она приобретает неестественную, чудовищную активность и устремляется в руки дельцов, крупных и мелких, парижских и провинциальных, всех обладателей денежной мошны. Новые дельцы, привычные к любым авантюрам, не имеющие постоянных привычек или особых склонностей, сделали своей профессией рыночный оборот, в который включили все что угодно - землю, ценные бумаги и деньги, любую вещь, приносящую прибыль.
Ваши законодатели, новаторы во всем, первые основали республику на этой азартной игре и вдохнули в нее торгашеский дух, который стал ее жизненным дыханием. Величайшее достижение их политики - превращение Франции из великого королевства в большой игорный дом, а ее жителей в нацию игроков; они сделали спекуляцию такой же всеобъемлющей, как жизнь, а все человеческие чувства свели к страстям и предрассудкам тех, кто живет в надежде на случай и удачу. Они во всеуслышание провозгласили, что их республиканская система не может существовать без этого игорного фонда и что нить их жизни прядется из торговли и спекуляций. Конечно, старая игра на деньги была злом; но это зло касалось только отдельных личностей. Даже когда она достигала широкого распространения, как, например, на Миссисипи, она затягивала сравнительно немного людей. Но если закон, который в большинстве случаев запрещал эту игру, поощряет и толкает всех к разрушительному игорному столу, внося дух и символику игры в мельчайшие дела, втягивая в нее каждого, то ужасная болезнь подобно эпидемии захватывает мир. Человек у вас не может ни заработать себе на обед, ни купить его без спекуляции. То, что он получил утром, вечером уже имеет другую цену. Кто будет работать, не зная размера своего вознаграждения? Кто станет копить, не зная стоимости того, что он сохраняет? Человеческая бережливость превратится в болезненный птичий инстинкт.
Хотя политика правительства систематически направляется на создание нации игроков, те, кто вынужден играть, почти не знают правил игры; еще меньшее число людей находится в условиях, позволяющих пользоваться своим знанием. Большинство должно выступать в роли обманутых меньшинством, которое управляет машиной этих спекуляций. Какое влияние такое положение оказывает на людей, не живущих в городах, очевидно. Когда крестьянин привозит на рынок зерно, городской магистрат обязывает продать его за ассигнаты по номинальной стоимости; но когда с этими деньгами он идет в лавку, то обнаруживает, что на другой стороне улицы это зерно стоит на семь процентов больше. Второй раз на такой рынок он не придет. Горожане будут возмущены и попытаются заставить крестьян привозить зерно. Начнется сопротивление; и побоища, которые уже состоялись в Париже и Сен-Дени, могут возобновиться по всей Франции. Власть, полученная буржуа и денежными воротилами в результате революции, сконцентрировалась в городах. Помещики, мелкие землевладельцы и крестьяне ее не получили. Суть деревенской жизни, сама природа земельной собственности с сельскими работами и радостями, которые они несут с собой, не способствуют объединениям, обычным для города. Как бы вы ни пытались объединить деревенских жителей, они остаются индивидуалистами. Любой вид кооперации среди них почти не осуществим. В то же время в городе объединения естественны. Привычки горожан, их занятия, дела, их праздность постоянно толкают к взаимным контактам. Их добродетели и пороки социальны; они легко объединяются и подчиняются дисциплине, они податливы в руках тех, кто собирается использовать их для гражданских или военных целей.
Все эти соображения не позволяют сомневаться, что если этот конституционный монстр сможет продолжать действовать, то Францией будут управлять корпоративные агитаторы, городские общества, состоящие из правителей денежного мира, общества по продаже церковных земель, стряпчие, агенты, биржевики, спекулянты и авантюристы, которые составят бесчестную олигархию, основанную на разрушении монархии, церкви, дворянства и народа. Так кончаются все грезы о равенстве и правах человека. Они будут поглощены этой олигархией, забыты и утрачены навсегда. Таков первый принцип, признанный служить "связующим веществом" для республик. Вторым цементирующим принципом для новых республик должна была стать концентрация высшей власти в Париже, и он тесно связан с другим способом объединения, с денежным обращением и конфискацией. Именно в этой части проекта мы должны искать причину разрушения всех связей, церковных и светских, в провинциях и подведомственных областях и распада всех старых объединений, как, впрочем, и создания самих практически разъединенных республик. Власть Парижа - главная пружина всей политики Собрания. Благодаря власти Парижа, в котором сосредоточены биржевые операции, лидеры этой клики командуют правительством. Все направлено на то, чтобы подтвердить главенство этого города над республиками. Париж компактен, он обладает огромной силой, не идущей ни в какое сравнение с силой любой из "квадратных" территорий. И эта сила собрана и сжата внутри тесной окружности. Части города естественно и легко соединяются, они не подчинены схеме геометрического устройства. Другие части королевства, разорванные, разрозненные и лишенные всех привычных связей, не могут, во всяком случае в течение некоторого времени, совместно выступить против Парижа. Чтобы утвердить этот план, Собрание позже пришло к решению, что две республики не могут иметь общее руководство.
Для человека, способного охватить взглядом целое, очевидно, что сила Парижа, сформированная таким способом, породит систему общей слабости. Собрание хвалится тем, что в результате "геометрической" политики любые местные идеи будут отвергнуты и люди перестанут быть, как раньше, гасконцами, пикардийцами, бретонцами, но будут только французами, с одной страной, одним центром, одним Собранием. На самом деле это приведет к тому, что население отдельных районов в очень скором времени утратит чувство принадлежности к стране. Ни один человек не будет ею гордиться или испытывать привязанность к своему квадрату. Только власть и превосходство Парижа, его давление еще как-то удерживают республику вместе.
Переходя от гражданского устройства страны к Национальному собранию, которое заявило о себе и действует как суверенное правительство, мы видим, что оно, обладая по конституции всей возможной властью, не имеет внешнего контролирующего органа. Перед нами правительство без фундаментальных законов, без установленных правил поведения и судопроизводства, не имеющее ничего, что укрепляет любую государственную систему. Будущее этого собрания очень важно для страны.
По-видимому, правила новых выборов и новые тенденции, связанные с денежным обращением, приведут к тому, что оно станет ареной интересов различных групп. Новое собрание будет хуже сегодняшнего, если это только возможно. Сегодняшнее, разрушая и видоизменяя все, не оставит следующему за ним ничего, что сделало бы его популярным. Соревнуясь с предыдущим, новое станет предпринимать действия еще более бесстыдные и абсурдные. Смешно было бы думать, что новое собрание сможет работать в спокойной обстановке.
Ваши умелые законодатели, стремясь в спешке сделать все разом, забыли одну весьма важную вещь - они забыли создать Сенат или аналогичное учреждение; это была ошибка, которую ни в теории, ни на практике до сих пор не делал ни один республиканец. Никогда мы не слышали о государстве, управляемом только законодательным собранием и его исполнительными чиновниками и не имеющем органа, к которому напрямую обращаются иностранные государства, который обычно оказывает влияние на правительство и обеспечивает согласованность его действий. При короле подобный орган действует как Совет. Монархия может существовать и без него; но он представляется очень важным при республиканском правлении, занимая промежуточное положение между высшей властью, осуществляемой народом или делегированной им, и исполнительной. В вашей конституции нет и следа чего-нибудь подобного; ваши великие законодатели таким образом продемонстрировали свою беспредельную верховную несостоятельность.
Как бы ни был мал мой талант, он все же позволяет мне разобраться в плане отправления правосудия, созданном Национальным собранием. Следуя своему неизменному курсу, создатели вашей конституции начали с полного уничтожения судов. Эти почтенные учреждения, как и многое в старой системе, нуждались в реформе, даже при сохранении монархии. Чтобы приспособить их к новой государственной системе, потребовалось бы внести в их работу несколько больше изменений. Но в их устройстве были особенности, и немалые, которые заслуживали одобрения, ибо они были мудры. Главное превосходство судов состояло в том, что они были независимы. В их работе было множество сомнительных моментов; так, несмотря на независимость, суды были продажны и взимали мзду. Назначаемые монархом, они практически вышли из-под его власти. Они сопротивлялись деспотическим нововведениям и позволяли себе опираться только на прочность законов и верность им. Они хранили закон - этот священный залог - во все времена. Они надежно оберегали частную собственность. Судебная власть не только не зависела от государственной, но и во многом уравновешивала ее. Следовало бы сохранить эту позицию судебной власти и сделать ее, как и раньше, в чем-то внешней по отношению к государству.
Суды не всегда лучшим образом, но все же корректировали очевидные недостатки монархии. Когда демократия становится абсолютной властью в стране, такое независимое правосудие еще более необходимо. Придуманные вами временные, местные суды, зависимые в своих действиях, могут быть хуже любых трибуналов. Напрасно было бы искать у них справедливости по отношению к чужакам, к гнусным богачам, к представителям разгромленных партий, к тем, кто поддерживал на выборах нежелательных кандидатов. Новые трибуналы не могут абстрагироваться от отвратительного духа политических раздоров. И там, где они могли бы наилучшим образом отвечать потребностям объединения, они сеют подозрительность, они поражены таким ужасным злом, как пристрастность.
Если бы ваши суды были сохранены, а не полностью разрушены, они могли бы служить новому государству, хотя и не точно тем же, но близким целям, каким служил в свое время афинский Ареопаг, уравновешивая и исправляя недостатки демократии. Известно, что Ареопаг занимал значительное место в государстве; известно, как заботливо его поддерживали и с каким священным трепетом к нему относились.
Конечно, французские суды не были полностью свободны от политических интриг, но это зло внешнее и случайное, оно не шло от их устройства; теперь же при выборе судей на шестилетний срок оно становится неизбежным. Некоторые англичане считают, что причинами отмены старого судопроизводства явились взяточничество и коррупция. Но это не так. Проверки показали, что крупная коррупция встречалась довольно редко.
Следовало бы с осторожностью отнестись к сохранению старой обязанности судов по регистрации и опротестовыванию всех декретов, как это делалось во времена монархии. Это дало бы им право возводить в разряд общих юридических актов приуроченные к конкретному случаю демократические декреты Национального собрания. Пороки античной демократии, способствовавшие ее падению, состояли в том, что они, как и вы, руководствовались случайными декретами. Эта практика вскоре исказила смысл и логику законов, и уважение к ним народа упало.
Вместо того чтобы ограничить монархию и посадить судей за стол независимости, вы постарались привести их к слепому подчинению. Вы обещали судьям дать новый закон, в соответствии с которым им нужно будет действовать. Пока же их заставили дать клятву повиноваться всем правилам, приказам и инструкциям, которые они время от времени будут получать от Национального собрания. Подчинившись, они становятся опасным инструментом в руках правящей власти, которая в разгар дела может полностью изменить правило, по которому суд должен принять решение. Такой конфуз возможен, так как судьи обязаны своей должностью местным властям, а команды, которым они поклялись подчиняться, исходят от тех, кто не принимал участия в их назначении.
Пример того, что происходит на судебных заседаниях, может дать суд в Шатле. Он должен был судить преступников, посланных Национальным собранием или попавших туда по другому доносу. Заседание происходило под стражей. Судьи не знали, по какому закону они должны судить, ни именем какой власти они выносят решение, ни срока своего пребывания в должности. Они выносили приговор, опасаясь за собственную жизнь. Но когда они вынесли оправдательное решение, то вскоре увидели людей, которых освободили, повешенными у дверей суда.
Собрание обещало свод законов - коротких, простых, ясных и т.д. Короткий закон многое оставляет на волю судьи; и многое может решаться по устному волеизъявлению. Любопытно, что административные учреждения выведены из-под юрисдикции новых трибуналов, таким образом, от власти законов освобождены те люди, которым в первую очередь следовало бы им подчиняться.
Такая судебная система требует своего завершения. Она должна быть увенчана новым трибуналом. Это будет большой государственный суд, чтобы судить за преступления, совершенные против нации, иначе говоря, против власти Собрания. По-видимому, имелось в виду нечто вроде Верховного суда, появившегося в Англии во времена узурпации. Но поскольку эта часть плана еще не завершена, то невозможно вынести о нем точное суждение. Но можно предположить, что такой трибунал, представляющий вашу инквизицию или комитет по расследованию, загасит последние искры свободы во Франции и установит самую отвратительную и деспотическую тиранию, какую только знал народ. Если этому трибуналу будет подвергнуто любое проявление свободы и справедливости, собрание сможет передавать ему дела, касающиеся его членов.
Было ли при организации вашей армии проявлено больше мудрости, чем при устройстве судопроизводства? Это предмет более сложный, требующий знаний и внимания. Здесь недостаточно одного замысла, ибо армия - это третье "связующее вещество", позволяющее сохранить Францию как нацию. Вы голосовали за то, чтобы армия была большой, хорошо снаряженной и, наконец, оплачивалась исходя из принципа равенства. Но на чем строится ее дисциплина? или кому она должна подчиняться или повиноваться? Вы схватили волка за уши, и я желал бы, чтобы то удачное положение, которое вы при этом заняли, не помешало свободному обсуждению вопроса.
Итак, министром и государственным секретарем военного ведомства является господин де Ла Тур дю Пэн. Этот господин, как и его коллеги по административной деятельности, - самый рьяный поборник революции, оптимист, восхищающийся новым государственным строем, у истоков которого он стоял. Его мнение о фактическом положении военных во Франции важно не только постольку, поскольку он обладает официальной и личной властью, но и потому, что он ясно показывает современные условия, в которых находится французская армия, и проливает свет на военную политику Национального собрания. Оно поможет нам определить, насколько целесообразно в нашей стране следовать примеру Франции в этой политике. 4 июня г-н де Ла Тур дю Пэн предоставил отчет о положении своего ведомства, с тех пор как оно существует под эгидой Национального собрания. Никто не знает этого лучше него, и никто не может рассказать об этом лучше, чем он сам. Обращаясь к Национальному собранию, он сказал: "Его Величество на этих днях предложил мне довести до вас сведения о многочисленных беспорядках, о которых он ежедневно получает самые удручающие известия. Армия приведена в состояние буйной анархии. Целые полки осмеливаются нарушать законы, диктующие уважение к королю, порядкам, установленным вашими декретами, и присяге, которую они торжественно принимали. Мой долг обязывает меня сообщить вам об этих эксцессах, но сердце мое обливается кровью, когда я думаю об их виновниках. Это те самые солдаты, которые всегда были честны и лояльны и с которыми в течение пятидесяти лет я жил как друг и товарищ.
Какой неведомый дух, какая лихорадка, какая мания сбили их разом с пути? Пока вы неутомимо работали над установлением в королевстве единства и сплачивали всех в единый организм; пока вы учили французов уважению, с которым законы должны относиться к правам человека, а граждане к законам, управление армией не внесло ничего в общие усилия, ничего, кроме волнения и путаницы. Я видел не один корпус, в котором ослабла дисциплина; приказы утратили силу; командиры - авторитет; воинская казна и знамена похищены; власть самого короля гордо отвергается; офицеры деградируют, изменяют, покидают армию, а некоторые из них оказываются узниками своего корпуса, вынуждены вести невыносимую жизнь, отвержены и унижены. В придачу ко всем этим ужасам командирам гарнизонов перерезали глотки прямо на глазах и почти на руках их собственных солдат.
Это огромное зло, ибо нет ничего страшнее последствий такого военного мятежа. Рано или поздно он может составить угрозу самой нации. Если армия будет действовать в соответствии с собственными решениями, правительство, каким бы оно ни было, будет немедленно превращено в военную демократию - политическое чудовище, которое всегда пожирает тех, кто его породил.
Вот почему такое беспокойство вызывают незаконные совещания и непокорные комиссии, образованные в некоторых полках обычными солдатами и не облеченными полномочиями офицерами, не признающими и презирающими власти и высшее армейское руководство".
Нет необходимости- дополнять представленную картину. Но я хочу поразмышлять над удивлением министра по поводу происходящих в армии процессов. Отказ войск от старых принципов лояльности и чести кажется ему непостижимым. Те, к кому он обращается, прекрасно понимают причины. Они помнят теории, которые они проповедовали, декреты, которые посылали, действия, которые поддерживали. Солдаты не забыли день 6 октября. Они помнят французских гвардейцев и заключение короля в Париже. Они не отреклись от принципа равенства людей, внушенного им так упорно и трудолюбиво. Они не могут закрыть глаза на упадок всего французского дворянства и подавление идей дворянской чести и благородства. Полный отказ от титулов и отличий не прошел для них незамеченным. Но господин дю Пэн удивлен их нелояльностью, несмотря на то, что доктора из Собрания учили их уважению к законам. Легко понять, какому из двух уроков люди с оружием в руках отдали предпочтение.
Что касается авторитета короля, то мы можем напомнить министру его собственные слова о том, что король пользуется в войсках уважением не большим, чем среди других слоев населения. Король, говорит он, вновь и вновь повторяет приказы, требующие прекратить беспорядки; но в столь кризисном положении, чтобы предотвратить несчастья, угрожающие государству, их необходимо согласовать с собранием. Вы представляете силу законодательной власти, которая более значительна. Можно не сомневаться, что армия не имеет представления о степени авторитетности королевских приказов. Но вместе с тем следовало бы подумать, обладает ли Собрание, подобное вашему, возможностью установить дисциплину и послушание в армии, даже при наличии другого лица или органа, передающего приказы. Известно, что армии всегда были ненадежны и не проявляли желания подчиняться какому-нибудь сенату или народному правительству; еще меньше они согласны подчиняться Собранию, выбранному всего на два года. Офицеры должны полностью утратить качества военных, чтобы с покорностью и восхищением смотреть на владычество адвокатов, военная политика которых и способность командовать столь же сомнительны, как преходяще их пребывание у власти.
Слабость власти и всеобщая неустойчивость приведут к тому, что армейские офицеры будут организовывать мятежи и раздоры до тех пор, пока какой-нибудь популярный генерал, умеющий сплотить солдат и обладающий полководческим талантом, не привлечет к себе внимания. Армии станут повиноваться лично ему. Иного пути сохранить подчиненность военных при нынешнем состоянии вещей я не вижу. Но в момент, когда это произойдет, человек, которому подчинится армия, станет господином над вашим королем, Собранием и всей республикой.
Как сегодняшнее Собрание осуществляет свою власть над армией? Несомненно, главным образом настраивая солдат против офицеров. Но это затронуло основы, на которых строятся все мельчайшие компоненты, составляющие армию. Был разрушен принцип повиновения, который является главной связующей нитью между солдатом и офицером; именно отсюда начинается военная субординация, от которой зависит вся система.
Солдату сказали, что он гражданин и обладает всеми правами человека и гражданина. Права человека, сказали ему, означают, что он сам себе господин и им могут руководить только те, кому он делегировал право руководства. Вполне естественно, он решил, что ему можно сделать выбор, при котором он готов на высшую степень повиновения. А если, выбирая своих офицеров, он придет к отрицательному результату? В настоящее время офицеры знают, что им разрешили занимать свою должность только за хорошее поведение, и известно множество случаев, когда офицеры были уволены своими солдатами. Солдаты знают, что Национальное собрание рассматривало вопрос о возможности прямого выбора солдатами офицеров. Кроме того, неприятно считаться солдатом короля, находящегося в заключении, в то время когда в стране есть муниципальные армии, действующие в соответствии со свободной конституцией. Муниципальные войска существуют на постоянной основе и выбирают своих офицеров. И действительно, почему бы им не предпочесть человека из своей среды какому-нибудь маркизу де Лафайету? Если выбор главнокомандующего является частью прав человека, почему бы не выбрать из своих? Солдаты французской армии видят выбранных мировых судей, кюре, епископов, муниципальных чиновников и офицеров, командующих армией Парижа, - почему они одни должны составлять исключение? Неужели храбрые французские солдаты - единственные люди, которые не могут судить о военных заслугах и качествах, необходимых главнокомандующему? Неужели то обстоятельство, что государство платит им за службу, лишает их прав человека? И разве король или Национальное собрание и все, кто его выбирает, получают средства из другой казны? Они считают, что их оплата дается им за то, что они пользуются правами человека. Все ваши заседания, решения, дебаты, труды ваших ученых о религии и политике существуют для них в искаженном виде, а вы ждете, что они используют ваши доктрины и примеры так, как вам этого хочется.
При таком правительстве, как ваше, все в стране зависит от армии, так как вы усердно разрушили все мнения, предрассудки и, насколько вам это удалось, все инстинкты, которые служат поддержкой власти. В результате Национальное собрание вынуждено прибегать к силе. Ему ничего больше не осталось или, вернее, оно само ничего себе не оставило. Из доклада вашего военного министра очевидно, что размещение армии произведено в большой степени с учетом применения насилия внутри страны. Вы вынуждены править с помощью армии; но вы отравили эту армию, без которой не можете обойтись, так же, как и всю нацию, идеями, которые очень скоро приведут к невозможности ее использовать. Весь мир узнал от вас, что король вызвал войска, чтобы действовать против народа, вопреки вашему голословному утверждению, которое до сих пор звучит у нас в ушах, что войска не должны стрелять в граждан. Колонии утвердили свою независимую конституцию и свободу торговли. Сразу потребовались войска, чтобы призвать их к порядку. Если колонисты восстанут против вас, негры восстанут против колонистов. Снова войска - массовые убийства, пытки, повешенные. Таковы ваши права человека! Таковы плоды деклараций, необдуманно сделанных и позорно взятых обратно! Вы обязали крестьян выплачивать ренту и долги, заявив, что, если они откажутся это сделать, вы введете войска. Ваши умозрительные предложения логически ведут к нежелательным последствиям, и теперь вы пытаетесь бороться с логикой с помощью деспотизма. Лидеры Национального собрания - суверенного законодательного органа, созданного именем народа, убеждали людей в их праве брать крепости, убивать стражу, арестовывать королей, а теперь они выступают против беспорядков, которые были вызваны их собственным одобрением. На вопрос, что делать в случае неповиновения, у вас всегда есть ответ - ввести войска. Последний довод королей всегда первый в вашем Собрании. Помощью военных иногда можно воспользоваться, когда им прибавили жалованье и польстили ролью третейского судьи. Но это оружие может сломаться и предать руку, которая его держит.
Собрание стало школой, где с неослабной настойчивостью обучают разрушать все основы подчинения - в гражданском обществе и в армии, - и при этом оно рассчитывает, что ему удастся удержать в повиновении анархический народ с помощью анархической армии.
Муниципальная армия, которая в соответствии с новой политикой призвана служить противовесом национальной армии, имеет устройство значительно более простое. Это демократический орган, не связанный с короной и королевским домом, вооруженный, обученный и управляемый в соответствии с интересами округа, которому принадлежит; персональная служба направляется теми же властями. Если же проследить отношения муниципальной армии с монархией. Национальным собранием, общественными судами или посмотреть, как связаны между собой ее части, то она представляется громоздкой и вряд ли ей удастся прекратить какие-нибудь национальные бедствия. Она кажется слабой защитой общего государственного устройства, как всякая попытка решить проблему, исходящая от любой негодной системы управления.
В заключение своих замечаний об устройстве верховной, исполнительной, законодательной власти, организации армии и о взаимоотношениях всех частей этого государственного устройства, я хотел бы сказать несколько слов о способностях, проявленных вашими законодателями в вопросах, связанных с национальным бюджетом.
Когда государство вынуждено преодолевать трудности, оно стремится усовершенствовать доходную часть своего бюджета, освободить ее от давления и поставить на более прочную основу. Европа с интересом следила за тем, как будет решен этот вопрос: от того, насколько удастся Франции привести в порядок свои доходы, зависело, устоит она или падет. Это было испытанием умения и патриотизма тех, кто правит в собрании. Доход, который является пружиной всякой власти, стал сферой приложения их способностей, ибо ум нигде не проявляется столь активно, как в добывании и распределении государственного богатства. Не случайно наука, занимающаяся теорией и практикой финансов, привлекает себе на помощь множество вспомогательных областей знания. К ней с уважением относятся простые люди и мудрецы; эта наука развивается с ростом предмета, которым занимается; а жизнь науки улучшается с ростом их национального дохода; и этот рост и процветание сохраняются, пока между усилиями отдельных людей, стремящихся к росту своего благосостояния, и тем, что собирает государство, поддерживаются взаимные пропорции и тесные связи. Но никакое всеобщее безумие, никакое служебное преступление, коррупция или казнокрадство, ни обычная бездарность или небрежность не могли бы в столь короткий срок произвести такое полное разрушение финансов, а вместе с ними и мощи великого королевства.
Однако неспособность, проявленная популярными лидерами во всех сферах государственного устройства, покрывается все покупающим словом "свобода". Я действительно вижу немногих свободных людей, но в большинстве замечаю лишь удручающее униженное рабство. Что такое свобода без мудрости и добродетели? Это величайшее из всех возможных зол; это безрассудство, порок и безумие, не поддающиеся обузданию.
Те, кто знают подлинную свободу, с отвращением взирают на то, как ее бесчестят бездарные политики, с уст которых не сходит это высокое слово. Возвышенная свобода не может вызывать презрения; она греет сердце, расширяет и раскрепощает наши представления; дает нам смелость во времена войн и конфликтов. Хотя я и стар, но с удовольствием читаю прекрасные, восторженные стихи Лукана и Корнеля. Я вовсе не отвергаю маленькие хитрости и приспособления, способствующие популярности идеи свободы. Они помогают в трудностях, объединяют людей, освежают утомленный ум, вызывают редкую веселость на строгом лице. Но в том, что происходит во Франции, эти чувства и искусные подделки плохо помогают. Оказывается, создать правительство совсем не сложно; достаточно определить его местонахождение, обучить народ покорности - и дело сделано. Дать свободу еще легче. Для этого достаточно отпустить поводья. Но создать свободное государство, т.е. регулировать противоположные элементы свободы и сдерживания - это требует размышлений, твердого, сильного, всеобъемлющего разума. К сожалению, я не обнаружил его в тех, кто взял бразды правления в Национальном собрании. Возможно, они не так нищенски слабоумны, какими кажутся, но их поступки ниже уровня человеческого понимания. На аукционе популярности, где лидеры ведут себя как торговцы, их таланты не могут найти применения. Они стали льстецами, а не законодателями; орудием в руках народа, а не его вождями. Если бы одному из них посчастливилось предложить на этом аукционе трезвый, обладающий многими достоинствами план, цена его тут же была бы сбита конкурентами, которые изобрели что-нибудь более популярное, а его верность делу вызвала бы подозрения. Умеренность здесь объявили бы добродетелью трусов, а компромисс - осторожностью предателей.
Но неужели я не вижу ничего достойного похвалы в неутомимых трудах Собрания? Я вовсе не собираюсь отрицать, что среди нескончаемой череды актов насилия и глупости было сделано и что-то хорошее. Но многое из того, что было сделано, не требовало революции. Некоторые институты были отменены справедливо, но если бы они сохранились навечно, они нисколько не умалили бы счастья и процветания любого государства. Усовершенствования, принятые Национальным собранием, поверхностны, его ошибки фундаментальны.
Как бы то ни было, я посоветовал бы моим соотечественникам рекомендовать нашим соседям в качестве примера британскую конституцию, вместо того чтобы предлагать французскую модель для усовершенствования нашей. Они нашли бы в ней неоценимое сокровище. Я думаю, что своим благополучием мы обязаны нашей конституции; но не отдельным ее частям, а всей целиком; ибо в процессе реформ мы многое сохранили, хотя и многое изменили и добавили. Наш народ найдет достаточно сил, чтобы проявить свой подлинный патриотизм, свободный и независимый, и сохранить от насилия то, чем он обладает. Я не стал бы исключать возможности изменений, но при этом есть вещи, которые должны быть сохранены. Я прибегал бы к лекарству, только когда больному совсем плохо. Занимаясь ремонтом здания, я сохранил бы его стиль.
Осторожность, осмотрительность, нравственность были руководящими принципами наших праотцов даже в момент самых решительных действий. Давайте подражать их осторожности, если мы хотим удержать полученное наследство, и, стоя на твердой почве британской конституции, удовлетворимся восхищением и не будем пытаться подражать безнадежным полетам французских аэронавтов.
Я откровенно делюсь с Вами своими чувствами и думаю, что вряд ли они повлияют на Ваши. Вы молоды и должны стремиться к счастью своей страны; быть может, Вы найдете применение своим силам в будущем государственном устройстве; сегодня это вряд ли возможно. Вам предстоит, как сказал поэт, пройти "через огромное разнообразие неиспытанного бытия" во всех его перевоплощениях, "ведущих к очищению огнем и кровью".
Я предлагаю Вам не столько мои мнения, сколько долгие наблюдения и беспристрастность. Они исходят от человека, который никогда не был ни орудием власти, ни льстецом сильных мира сего и который своими последними поступками не хочет предать смысл своей жизни. Они исходят от человека, все публичное поприще которого было борьба за свободу других людей; в груди которого огонь неистового гнева загорался только против того, что он считал тиранией; который всегда был на стороне порядочных людей, выступавших против любого угнетения. Часы, которые он провел, размышляя над вашими проблемами, не поколебали его убеждений; он мало стремился к почестям, отличиям и наградам; он не презирал славу и не боялся злословия, но хотел сохранить твердость в достижении цели; и когда судно, на котором он плывет, может потерять равновесие из-за перегрузки на одном борту, он решил перенести малый груз своих аргументов на другой, чтобы обеспечить его устойчивость.

 

 

Подпишись на новости в Facebook!

Новые материалы

января 09 2017

Аресты больших начальников крупных белорусских заводов

Арестованы большие начальники на заводах-фаворитах белорусской власти. Речь идёт о МТЗ, МАЗе, БелАЗе и Гомсельмаше. Задержаны за взятки. Так звучит официальная версия. «С 5 по…