Деньги и кредит: взгляд австрийцев

Автор  12 мая 2006
Оцените материал
(0 голосов)

Money makes не только the world go round, как поется в известной песне. Деньги неизменно становятся предметом теоретических и практических дискуссий экономистов-теоретиков и и менеджеров компаний. К сожалению, мало кто знает, что Людвиг фон Мизес в 1912 году опубликовал труд, который совершил революцию в экономической теории - книгу Theory of Money and Credit. Впервые в истории микро и макро уровень были соединены в рамках одного методологического подхода (субъективизма), одной теории предельной полезности. Мизес впервые распространил теорию предельной полезности на деньги. Он пишет о том, что денежная экономика не считает и не может считать или измерять ценности прямо. Она измеряет ее через денежные цены, которые являются результатом индивидуальных оценок. Мизес сделал вывод, что только рынок с денежными ценами, основанными на оценках и обменных операциях частных собственников, может рационально размещать ресурсы.  

Правительство не может прямо калькулировать ценность. Он скорректировал и дополнил денежный анализ Рикардо и И. Фишера, который был основан на «уровне цен», «скорости обращения» и других агрегатах. При этом он впервые представил экономику, как единую цельную науку, основанную на логических и пошаговых действиях человека. Именно Мизес интегрировал деньги в анализ индивидуального действия в рыночной экономике. Он сумел показать ошибочность механистической англо-американской количественной теории и уравнения обмена И. Фишера. Увеличение количества денег механически не приводит к пропорциональному увеличению не существующего «уровня цен», а оказывает влияние на относительные цены. Увеличение количества денег сокращает покупательную способность денежной единицы путем изменения относительных доходов и цен. Делая акцент на действии человека, Мизес не только интегрировал денежную теорию с австрийской теорией ценности и цены. Он трансформировал денежную теорию из нереальной, искаженной  комбинации механистических отношений между агрегатами в последовательную теорию индивидуального выбора. Мизес восстановил один критически важный аспект Рикардо и Британской Currency School: в то время как деньги являются товаром, ценность которого подвержена спросу и предложению любого другого товара, он отличается в одной критически важном аспекте. При прочих равных, увеличение предложения потребительских товаров благоприятно для людей. Деньги выполняют только одну функцию – обмена сейчас или в будущем на потребительские и капитальные товары (средства производства). Деньги не съедаются и не используются в производстве. Увеличение количества денег приводит к уменьшению эффективности выполнения деньгами своей обменной функции и не имеет никакой социальной выгоды. При первоначальном увеличении количества денег пользу получает само государство и центральный банк, за ними следуют новые заемщики, подрядчики государства и сами бюрократы. Именно эти группы получают пользу за счет тех, к кому деньги доходят потом, за счет людей с фиксированным доходом. Инфляция – это скрытая форма налогообложения или перераспределения богатства в пользу правительства и его инвестиционных приоритетов от остальной части населения. Вывод Мизеса заключался в том, что если на рынке достаточно некого товара, который бы мог выполнять функцию денег, нет необходимости вообще увеличивать его предложение. Развивая тезисы чешского экономиста, Франца Кюхеля, ученика Бем-Баверка, Мизес показал, что предельная полезность строго субъективна. Ее нельзя делить, складывать или измерять (в отличие от Менгера и Баверка, которые пытались определить общую полезность). Предельную полезность двух людей нельзя сравнивать, не говоря уже о группах людей. Мизес доказал, что термин «общая полезность» не имеет смысла. Если мы берем предельную полезность для потребителя десятка яиц, то нельзя при помощи математических операций представить ее, как сумму предельных полезностей каждого из яиц. Единственное, что мы можем сказать, что общая полезность десятка яиц больше, чем одного яйца. Если бы выводы Мизеса – Кюхеля были бы приняты, то не надо было бы в 30-х годах XX века придумывать кривые безразличия, предельные ставки субституции или способы математического исчисления полезности. Большим вкладом Мизеса в развитие экономической науки была также его Регрессионная теорема. Следуя традиции Менгера, который проследил происхождение денег от бартера и показал, что деньги могут возникнуть только так. Он решил проблему объяснения «кругового» полезности денег. Проблема замкнутого круга заключается в том, что в любой момент, в день Д(н) ценность (покупательная способность) денег определяется двумя факторами: предложением денег «н» и спросом на деньги «н», который, в свою очередь, зависит от существующей покупательной способности в день Д(н-1). Мизес разорвал этот круг рассуждений тем, что понял временное измерение проблемы. Мизес установил, что логическая регрессия назад во времени не является бесконечной. Она заканчивается в том момент во времени, когда деньги были полезным неденежным товаром в бартерной системе. Это и есть Д1, когда товар начал использоваться в качестве денег. Если это золото, то спрос на золото в Д1 зависит от покупательной способности золота в Д0. На этом регрессия останавливается, потому что спрос на золото в Д0 состоит только из его прямой ценности в потреблении и не содержит исторического компонента, т.е. существования цен на золото в предыдущий день Д-1. Мизес вернулся к традиции рикардианской Currency School и подтвердил правильность утвреждения о необходимости отказа от частичного резервирования. Мизес выделял две функции банков: канализация сбережений в commodity credit (производственный кредит) и выполнение функции хранилища денег. Проблемы начинаются, когда банки начинают выпускать свои банкноты (кредит, который называется fudiciary). Эти «не обеспеченные» обязательства, выпущенные банком, расширяют предложение и создают проблему инфляции. Мизес поддерживает предложение Currency School о 100-процентном резервировании выпускаемых обязательств (не только в отношении банкнот, но и депозитов до востребования). Реализация данной теории, по мнению Мизеса, должна проходить в мире свободных банков  - free banking. Данное исследование положило начало австрийской теории бизнес циклов, единственной теории, которая интегрирует общую микроэкономику и основана на анализе индивидуального действия. В 1920-х Мизес сформулировал свою теорию бизнес циклов, используя три элемента: модели бума и рецессии от Currency School, теорию отличия между «естественной» и банковской процентной ставкой (теория Кнута Викселя) и теории Бем-Баверка капитала и процента. Мизес интегрировал эти три теории и показал, что инфляционный банковский кредит, который предполагает накачку денег в экономику путем снижения процентных ставок на кредиты для бизнесов ниже уровня рынка, уровня временного предпочтения, обязательно ведет к чрезмерным malinvestments в средства производства и увеличению необходимости ликвидировать эти мисинвестиции. Когда кредитная экспансия прекращается или сокращается, мисинвестиции выходят на явь. Мизес продемонстрировал, что рецессия – это необходимый процесс ликвидации мисинвестиций во время бума и возврата к правильному соотношению потребление/инвестиции для наибольшего удовлетворения потребителя. В отличие от интервенционистов, которые уверяют, что государство должно вмешиваться во время рецессий, Мизес продемонстрировал прямо противоположное: правительство не должно вмешиваться в процесс коррекции. Данный вывод Мизеса был полностью проигнорирован экономистами в переходных экономиках, которые, выйдя из планового хозяйства, хотели искусственно моделировать реальный сектор. Сегодня, как и почти 100 лет назад выводы Л. Мизеса, как представителя третьего поколения австрийцев, верны и валидны. Инфляционная политика правительств разных стран, в том числе США, создают основу для будущих рецессий и, вполне вероятно, очередной Великой Депрессии. Мюррей Ротбард о деньга Происхождение денег Как возникают деньги? Понятно, что Робинзону Крузо на необитаемом острове деньги были не нужны. Он не мог питаться золотыми монетами. Даже если бы Робинзон обменивался с Пятницей, например, получая рыбу в обмен на доски, они оба могли не беспокоиться по поводу денег. Ситуация, при которой могут возникнуть деньги, имеет место, только когда общество расширяется за пределы нескольких семей. Чтобы уяснить себе смысл существования денег, мы должны вначале понять, почему люди вообще занимаются обменом? Ведь обмен лежит в основе денег и всей экономической жизни. В сущности, без обмена не было бы общества. Очевидно, что добровольный обмен возможен потому, что каждая сторона ожидает, что в результате она какую-то выгоду, улучшит ситуацию по сравнению с ситуацией, существовавшей до обмена. Обмен означает наличие соглашения между А и Б о передаче товаров или услуг, принадлежащих одному человеку, А, за товары и услуги другого человека, Б. Очевидно, что это выгодно обоим, поскольку каждый из них ценит то, что получает, больше, чем то, от чего отказывается. Скажем, когда Робинзон меняет некоторое количество досок на рыбу, то рыбу, которую он «покупает» у Пятницы, он ценит больше, чем доски, которые он «продает». В то же время, Пятница, напротив, ценит доски больше, чем рыбу. От Аристотеля до Маркса люди ошибочно полагали, что обмен предполагает равенство ценности. Если одна сеть рыбы меняется на десять досок, думали они, то между этими предметами существует какое-то внутреннее единство. На самом деле обмен и был-то произведен только потому, что каждая сторона ценила эти два блага по-разному. Главной причиной такой широкой распространенности обмена является огромное природное разнообразие. Каждый человек обладает своим уникальным набором талантов и способностей. Каждый участок земли отличается своими уникальными характеристиками, своими специфическими ресурсами. В основе обмена лежит факт этого внешнего, данного природой разнообразия. Люди меняют пшеницу Канзаса на железо Миннесоты, медицинские услуги на мастерство скрипача. Специализация дает возможность каждому человеку развивать свои таланты, а каждому региону – использовать его специфические ресурсы. Если бы никто не мог обмениваться, если бы каждый человек был вынужден полагаться только на самообеспечение, бoльшая часть человечества умерла бы от голода, а оставшиеся с трудом поддерживали бы существование. Обмен является источником жизненной силы не только экономической деятельности, но и самой цивилизации. Бартер Прямой обмен полезными товарами и услугами смог бы только поддерживать экономику на уровне чуть выше первобытного. Такой прямой обмен, или бартер, едва ли эффективней самообеспечения. Почему? По одной единственной причине: очевидно, что при этом могло бы производиться очень мало продукции. Если существует только бартер, и Джонс нанимает рабочих, чтобы построить дом, то чем он будет с ними расплачиваться? Частями дома? Неиспользованными в ходе строительства стройматериалами? Две главные проблемы, возникающие при бартере – проблема неделимости и проблема несовпадения потребностей. Если Смит изготовил плуг, за который он хотел бы получить несколько нужных ему вещей (например, муку, мясо и одежду), то как он может это проделать? Он же не может разломать плуг и отдать одну его часть фермеру, а другую – портному. Но даже в тех случаях, когда товары являются физически делимыми, вообще говоря, крайне невероятно, чтобы обе обменивающиеся стороны встретились между собой за приемлемое время. Предположим, что у А есть овощи, а у Б – пара сапог. Как они могут придти к соглашению, если А захочет получить не обувь, а одежду? Или представим себе преподавателя экономической теории, который вынужден искать пекаря. Для того, чтобы обмен состоялся, этот пекарь должен хотеть взять несколько уроков (причем именно экономической теории) в обмен на свои изделия. Любой преподаватель экономической теории скажет, что в условиях прямого обмена невозможна никакая цивилизованная экономика! Косвенный обмен Пробуя и ошибаясь, люди обнаружили способ, который позволил им осуществлять экономическую деятельность и даже расширять ее масштабы. Этот способ – косвенный обмен. При косвенном обмене вы продаете ваш продукт не за те товары, в которых вы прямо нуждаетесь, а за некие другие товары. После этого вы отдаете эти другие товары в обмен на те, которые действительно нужны вам. На первый взгляд это кажется какой-то неуклюжей, окольной операцией. Но в действительности это удивительный инструмент, делающий возможным развитие цивилизации. Рассмотрим случай, когда А, фермер, хочет купить сапоги, изготовленные сапожником Б. Предположим, что Б не нужен хлеб и он не желает менять сапоги на хлеб. Фермер, выяснив у Б, что ему нужно, узнает, что ему нужна, скажем, рыба. Тогда А выменивает за свой хлеб у рыбака В его рыбу, после чего отдает эту рыбу Б в обмен на сапоги. Он сначала покупает рыбу не потому, что она нужно лично ему, а потому, что это позволит ему получить сапоги.
Точно так же обстоит дело в примере с неделимым изделием. Смит (владелец плуга) продаст его за такой товар, который ему будет легче разделить и продать – скажем, масло – и затем, разделив это масло на части, обменяет их на муку, мясо, одежду и т.д. В обоих случаях преимуществом рыбы и масла (и причиной дополнительного спроса на них) является их бoльшая обмениваемость. Если один товар обладает бoльшей обмениваемостью, чем другие, иными словами, если все уверены, что этот товар продать легче, чем другие, – то в этом случае и спрос на него будет бoльшим, – ведь его будут использовать в качестве средства обмена. Именно он станет тем средством, с помощью которого человек, освоивший определенное ремесло, сможет обменять свой продукт на товары людей, владеющих другими умениями и навыками. Для природы, как мы знаем, характерно огромное разнообразие условий и ресурсов. Не меньшее разнообразие наблюдается и среди людей. Точно так же обстоит дело и с обмениваемостью товаров. Некоторые товары пользуются более широким спросом по сравнению с другими. Некоторые легче делятся на части без потери ценности. Некоторые служат дольше других. Некоторые проще перевозить на дальние расстояния. Каждое из этих преимуществ способствует повышенной обмениваемости. Очевидно, что в любом обществе в качестве средства для обмена постепенно будут выбираться наиболее реализуемые товары. По мере того, как будет расширяться их признание в качестве такого средства, спрос на них будет увеличиваться, и они будут становиться еще более реализуемыми. Результатом будет самоусиливающаяся положительная обратная связь: бoльшая обмениваемость становится причиной более широкого использования в качестве средства обмена, что приводит к еще большей обмениваемости и т.д. В конце концов, остается один или два товара, которые используются людьми как общие универсальные средства обмена практически во всех обменных актах. Эти-то товары и называются деньгами. Исторически в качестве средств обмена использовались различные товары: табак в Вирджинии колониальных времен, сахар в Вест-Индии, соль в Абиссинии, скот в Древней Греции, гвозди в Шотландии, медь в Древнем Египте, а также зерно, бусы, раковины каури и рыболовные крючки. Со временем роль денег стали выполнять два металла, вытеснившие другие товары в ходе многовековой конкуренции на свободном рынке, – золото и серебро. Оба металла обладают уникально высокой степенью обмениваемости. Они пользуются устойчивым спросом в качестве материала для украшений и отличаются всеми другими необходимыми качествами. Не так давно серебро, которое является менее редким, чем золото, считалось более пригодным для небольших обменов, а золото – более удобным для крупных сделок. В конечном счете, важно то, что независимо от причин, по которым это произошло, свободный рынок признал золото и серебро наиболее эффективными видами денег. Этот процесс – кумулятивное развитие средства обмена на свободном рынке – представляет собой единственный способ, которым товары могут утвердиться в этом, денежном качестве. Деньги не могут возникнуть никаким иным способом. Они не могут появиться, если все вдруг решат начать делать деньги из какого-нибудь бесполезного материала. Они не могут возникнуть вследствие принятия государственного акта, в котором «деньгами» будут именоваться кусочки бумаги. (Ошибка государственной теории происхождения денег связана с тем, что после того, как некий товар утверждается в качестве денег в ходе свободной конкуренции, государство имеет техническую возможность – и пользуется ею – удостоверять подлинность денег. Насильственная монополизация процесса такого удостоверения и ее последствия разбирается автором ниже. Прим. науч. ред.).
Дело в том, что наличие спроса на денежный товар, в отличие от спроса на товары для непосредственного использования, предполагает, что люди имеют представление о денежных ценах ближайшего прошлого. Но такое представление может возникнуть только в том случае, если все начинается с некоего полезного товара и бартера с последующим увеличением спроса на этот товар, но предъявляемого уже как на средство обмена. Этот добавочный спрос «прибавляется» к начальному спросу на товар, который предназначен для непосредственного использования. Например, спрос на золото как на средство обмена возникает как добавочный по отношению к первоначальному спросу на золото как на материал для украшений. Таким образом, государство бессильно создать деньги; они могут возникнуть только в ходе обменов, совершаемых на свободном рынке. Важнейшая истина, вытекающая из нашего обсуждения, заключается в том, что деньги – это товар. Усвоение этого простого урока является одной из самых важных задач в мире. Как часто люди считают деньги чем-то бoльшим или чем-то меньшим! Деньги – не абстрактная единица учета, существующая отдельно от конкретного товара. Они не являются бесполезными жетонами, пригодными только для обмена. Они – не некие «требования к обществу». Деньги – не гарантия фиксированного уровня цен. Это просто товар. Деньги отличаются от других товаров только тем, что они пользуются спросом главным образом как средство обмена. Но помимо этой особенности, они являются товаром.
Как и все товары, они характеризуются наличием определенного запаса. Люди предъявляют спрос на покупку этого товара и на обладание им. Как и для обычных товаров «цена» денег – выраженная в других товарах – определяется соотношением их совокупного предложения, или запаса, и совокупного спроса на их покупку и хранение. Люди «покупают» деньги путем продажи за них своих товаров и услуг, а покупая товары и услуги они «продают» деньги. Значение денег Возникновение денег стало великим благом для человеческой цивилизации. Без денег, без этого общего средства обмена – не могло бы существовать настоящей специализации, не могла бы появиться развитая экономика. Экономическое развитие не пошло бы далее скудного, примитивного уровня. С появлением товара под названием «деньги» исчезают проблемы неделимости и «несовпадения потребностей», так досаждавшие бартерному обществу. Появление денег приносит огромную пользу еще одного рода. Так как все обмены осуществляются в деньгах, то все меновые отношения выражены в деньгах. Тем самым люди получают возможность сравнить рыночную стоимость каждого товара со стоимостью любого другого товара. Раз телевизор обменивается на три унции золота, а автомобиль обменивается на шестьдесят унций золота, то каждый понимает, что на рынке один автомобиль «стоит» двадцати телевизоров. Эти меновые отношения и есть цены, а денежный товар служит общим знаменателем для всех цен. Только установление денежных цен на рынке создает условия для развития цивилизованной экономики. Во многих учебниках по экономике утверждается, что деньги выполняют несколько функций. Деньги являются и средством обмена, и единицей учета, и «мерой ценности», и «средством сохранения ценности» и т.д. Однако все эти функции являются простыми следствиями одной главной: служить средством обмена. Именно в силу того, что золото является общепринятым средством обмена, т.е. обладает наибольшей обмениваемостью, его можно хранить с тем, чтобы использовать в качестве средства обмена в будущем, точно так же, как оно используется в настоящем. Именно поэтому все цены выражаются в единицах золота. Поскольку только, что золото является товарным посредником для всех обменов, оно может служить в качестве единицы учета для настоящих и ожидаемых будущих цен. Важно понять, что деньги не могут быть абстрактными единицами учета или прав требования. Они являются таковыми только в той мере, в какой они служат в качестве средства обмена. Денежная единица Теперь, когда мы поняли, как появились деньги и что они порождают, мы можем спросить себя: как используется денежный товар? Или, говоря более конкретно, что представляет собой денежный запас, или общий объем предложения денег в обществе, и как устроен денежный обмен? Прежде всего, отметим, что большинство товаров торгуются на вес. Вес является отличительным признаком материальных товаров, поэтому торговля ведется в таких единицах, как тонны, фунты, унции, граны, граммы и т.д. Золото не является исключением. Золото, подобно другим товарам, будет торговаться в единицах веса. Очевидно, что размерность общей единицы, избранная для применения в торговле, для экономиста не имеет значения. В одних странах люди используют метрическую систему и предпочитают считать в граммах; в других, таких как Англия или Америка – в гранах или унциях. Все единицы веса легко переводятся из одной в другую: 1 фунт равен 16 унциям; 1 унция равна 437,5 грана или 28,35 грамма и т.д. Предполагая, что в качестве денег выбрано золото, мы считаем несущественным вопрос о размерности золотой единицы, используемой в расчетах. Джонс может продать куртку за одну унцию золота в Америке или за 28,35 грамма во Франции. Обе цены идентичны. Может показаться, что мы обсуждаем очевидные вещи. Но скольких бедствий можно было бы избежать, если бы люди полностью осознавали эти простые истины! Например, почти все думают о деньгах, как о различных абстрактных единицах, каждая из которых характерна для определенной страны. Даже во времена золотого стандарта люди мыслили так же. Даже тогда американскими деньгами были «доллары», французскими – «франки», немецкими – «марки» и т.д. Признавалось, что все национальные валюты «привязаны к золоту», но при этом все они рассматривались как суверенные и независимые. Это обстоятельство, кстати, позже облегчило странам отказ от золотого стандарта. Однако все эти наименования были просто названиями единиц веса золота и серебра. Британский фунт стерлингов первоначально обозначал вес фунта серебра. А что такое доллар? Вначале доллар являлся общепринятым названием веса унции серебра, чеканившейся в XVI веке фон Шликом, богемским графом. Граф фон Шлик жил в местности, носившей название долина св. Иоахима, или по-немецки Joachimstal, (от имени Joachim и слова Tal, означающего по-немецки «долина»). Монеты графа заработали высокую репутацию в силу их единообразия и чистоты металла. Их называли «Joachim’s taler» или просто «талеры». От этого слова («талер») и произошло слово «доллар». (Существует альтернативное объяснение происхождения названия «талер». Согласно ему, слово «талер» более древнее и восходит к немецкому der Teil – часть. Прим. науч. ред.). Таким образом, на свободном рынке различные названия денежных единиц являются просто определениями единиц веса. Когда до 1933 гг. у нас в США существовал золотой стандарт, люди часто говорили, что «цена золота» «зафиксирована на уровне двадцати долларов за унцию золота». Но такой взгляд на наши деньги способствовал опасным заблуждениям. В действительности, доллар был определен как название такого количества золота, которое весило примерно одну двадцатую унции. Именно поэтому все разговоры о «курсах обмена» валюты одной страны на валюту другой вводили людей в заблуждение. «Фунт стерлингов» на самом деле не «обменивался» на пять «долларов». Доллар был определен как 1/20 унции золота, а фунт стерлингов в то время был определен как название для приблизительно _ унции золота. Вот почему фунт стерлингов "продавался" за 5 долларов, – унции золота просто меняли на 5/20 унции золота. Ясно, что такие "обмены" и такая путаница названий сбивали с толку и вводили в заблуждение. Ниже, в главе о вмешательстве государства в систему денежного обмена, мы покажем, как возник этот сумбур. На абсолютно свободном рынке золото бы обменивалось просто как «граммы», граны или унции, и все эти сбивающие с толку названия, все эти «доллары», «франки» и т.п., были бы излишними. Поэтому в этом разделе мы будем считать, что деньги обмениваются непосредственно в граммах или гранах. Очевидно, что в качестве общепринятой единицы рынок выберет наиболее удобный вес денежного товара. Если бы деньгами была платина, вероятно, она торговалась бы долями унции; если бы использовалось железо, то счет шел бы на фунты или тонны. Для экономиста масштаб денежной единицы не имеет значения. Проблема «правильного количества» денег Теперь мы можем вернуться к вопросу: из чего складывается совокупное предложение денег в обществе и как это предложение используется? В частности, мы можем задаться вечным вопросом: сколько денег «нам надо»? Следует ли регулировать предложение денег в соответствии с неким «критерием», или в решении этой задачи можно положиться на свободный рынок? Во-первых, в каждый данный момент времени совокупным запасом, или предложением денег в обществе времени является общий вес существующего денежного материала. На данном этапе изложения предположим, что в роли денег в ходе конкуренции на свободном рынке утвердился только один товар. Предположим далее, что этим товаром является золото (мы могли бы в качестве взять и серебро, и даже железо; но в действительности не «мы», а рынок выбирает наиболее подходящий товар для использования в качестве денег). Форма золота не имеет значения, кроме тех ситуаций, когда затраты, связанные с каким-то определенным преобразованием золотого материала, превышают затраты на другой вид воздействия на него (например, когда затраты на чеканку выше, чем на их переплавку). В этом случае в качестве расчетной денежной единицы рынком будет выбрана одна из форм золотого материала. Использование других форм будет сопровождаться премией или скидкой, в зависимости от определяемых рынком относительных затрат на их производство.
Изменение совокупного запаса золота будут определять те же причины, которые определяют изменение запаса любых других товаров. Запас золота, совокупный золотой фонд будет увеличиваться вслед за ростом золотодобычи и уменьшаться по мере снашивания металла, в процессе его использования в промышленности и вследствие других видов неденежного потребления. Поскольку рынок выберет на роль денег товар длительного пользования и поскольку деньги не потребляются с такой же интенсивностью, что другие товары, а используются в качестве средства обмена, доля нового ежегодного производства в совокупном накопленном запасе будет весьма незначительной. Поэтому изменения в совокупном запасе золота будут происходить очень медленно.
Каким же «должно» быть предложение денег? Для ответа на этот вопрос предлагались самые разные критерии. Говорили, что «объем денег должен меняться в соответствии с изменением численности населения», что динамика денежного предложения должна следовать «за объемом торговли», «за количеством произведенных товаров» (часто утверждается, что последнее нужно для того, чтобы обеспечивалась «стабильность общего уровень цен»), и тому подобное. Немногие предлагали оставить решение на усмотрение рынка.
Деньги отличаются от остальных товаров одной существенной особенностью. И осознание этого отличия дает ключ к пониманию денежных вопросов. Увеличение предложения любого другого товара приносит общественную пользу, вызывая подчас всеобщее ликование. Большее количество потребительских товаров означает более высокий уровень жизни людей; увеличение количества капитальных товаров означает сохранение и повышение уровня жизни в будущем. Открытие новых плодородных земель или запасов ценных природных ресурсов также обещают повысить уровень жизни в настоящем или в будущем. А что можно сказать про деньги? Означает ли добавление денег к существующему совокупному запасу появление неких выгод для всех? Потребительские товары расходуются в процессе потребления; капитальные товары и природные ресурсы расходуются в процессе производства потребительских товаров. Но в этом смысле деньги не расходуются, ведь их функция – служить посредником в процессе обменов. Они призваны способствовать быстрейшему перемещению товаров и услуг от одного человека к другому. Эти обмены производятся людьми, принимающими решения на основании денежных цен. Если, к примеру, 1 телевизор обменивается на 3 унции золота, мы говорим, что 3 унции золота есть цена телевизора. В любой момент времени все товары в экономике меняются на золото в определенных соотношениях, или, что то же самое, продаются по определенным ценам. Как мы говорили ранее, деньги, или золото, служат общим знаменателем всех цен. А что же сами деньги? Есть ли «цена» у них? Так как цена есть просто меновое отношение, то понятно, что она есть и у денег. Но в случае денег «цена» есть набор бесконечного числа меновых отношений всех товаров, присутствующих на рынке. Предположим, что телевизор стоит 3 унции золота, автомобиль – 60 унций, батон хлеба – 1/100 унции, один час юридических консультаций мистера Джонса — 1 унцию. Тогда «ценой денег» будет бесконечный набор альтернативных обменных соотношений. Одна унция золота будет «стоить» либо 1/3 телевизора, либо 1/60 автомобиля, либо 100 батонов хлеба, либо 1 час юридической консультации мистера Джонса, и так далее по всему списку имеющихся возможностей. Цена денег – это «покупательная способность» денежной единицы, в данном случае – одной унции золота. Она говорит нам о том, чтo можно купить в обмен на эту унцию, точно так же, как денежная цена телевизора говорит нам, сколько денег можно получить в обмен на телевизор. Что определяет цену денег? То же, что определяет все цены на рынке – старый, но верный закон спроса и предложения. Всем известно, что если предложение томатов увеличится, то их цена упадет. Мы знаем также, что если вырастет покупательский спрос на томаты, то их цена возрастёт. Абсолютно то же самое верно и в отношении денег. Увеличение предложения денег будет снижать их «цену»; увеличение спроса на деньги ее повысит. Но что представляет собой «спрос на деньги»? Мы знаем, чтo означает «спрос» на томаты, это – то количество томатов, на покупку которых потребители готовы потратить деньги, плюс те томаты, которые поставщики придерживают не направляя в продажу. То же самое относится и к деньгам. «Спрос на деньги» означает различные товары, предлагаемые в обмен на деньги, плюс наличные деньги, которые не тратятся на протяжении некоторого периода времени. В обоих случаях термин «предложение» может относиться к совокупному запасу товара на рынке. Далее, что произойдет, если предложение золота увеличится, а спрос на деньги останется неизменным? В этом случае упадет «цена денег». Иными словами, покупательная способность денежной единицы упадет для всего списка товаров. Унция золота теперь будет стоить меньше, чем 100 батонов хлеба, 1/3 телевизора и т.д. И наоборот, если предложение денег снизится, то покупательная способность унции золота возрастёт. Каковы последствия изменения предложения денег? Воспользовавшись мысленным экспериментом философа Дэвида Юма (который, кстати, был одним из первых экономистов), зададим себе вопрос: что произойдет, если добрая фея незаметно подложит деньги (в нашем случае – золото) в наши карманы, кошельки и банковские хранилища, удвоив неким волшебным образом общий запас денег. Станем ли мы в два раза богаче? Очевидно, нет. Богаче нас делает изобилие товаров. Оно ограничивается редкостью ресурсов, а именно, земли, труда и капитала. Умножение количества монет само по себе не воплотит эти ресурсы во что-то полезное. Мы можем на мгновение почувствовать себя так, как будто мы стали в два раза богаче. Но очевидно, что на самом деле мы всего лишь разбавили имевшееся предложение денег. Как только народ ринется тратить это нежданно-негаданно обретённое богатство, цены вырастут в той же мере, т.е. примерно в два раза. Эта оценка очень приблизительна, но что можно утверждать с уверенностью, так это то, что цены будут расти до тех пор, пока не будет удовлетворен спрос, и пока деньги не перестанут конкурировать друг с другом за оставшийся неизменным запас имеющихся товаров. Таким образом, мы понимаем, что при увеличении предложения денег их цена понижается (как это происходит и в случае с любым другим товаром). При этом, в отличие от других товаров, изменение объема денег не приносит никакой общественной пользы. Народ в целом не становится богаче. Если потребительские или капитальные товары вносят вклад в повышение уровня жизни, то появление дополнительных денег только повышает цены, т.е. разбавляет их собственную покупательную способность. Разгадка этой головоломки заключается в том, что денег полезны только в той мере, в которой они обладают меновой ценностью. Другие товары обладают «реальной» применимостью, они используются. Именно поэтому увеличение их предложения удовлетворяет возросшие потребительские запросы. Но в случае денег их единственная полезность состоит в их способности участвовать в планируемых обменах. Их полезность заключается в их меновой ценности, в их «покупательной способности». Сформулированный нами выше закон, согласно которому увеличение денег не приносит общественной пользы, вытекает из уникальности способа их применения – служить средством обмена. Итак, увеличение предложения денег лишь снижает эффективность каждой унции золота. С другой стороны, уменьшение предложения денег повышает способность каждой унции золота выполнять свою функцию. Мы приходим к поразительному выводу: величина предложения денег не имеет значения. Любой объем денежного предложения будет действовать так же, как и любой другой. Свободный рынок просто адаптируется, изменив покупательную способность или эффективность золотой денежной единицы. Нет никаких оснований вмешиваться в действие рынка с целью изменить определенное им предложение денег. Здесь сторонник государственного регулирования денег может возразить: «Хорошо, пусть увеличение предложения денег бессмысленно. Но не является ли тогда бесполезной растратой ресурсов и добыча золота? И не следует ли государству сохранять предложение денег на постоянном уровне, запретив золотодобычу?» Этот аргумент способен убедить тех, кто не имеет принципиальных возражений против вмешательства государства не в свои дела. Однако последовательных защитников свободы он не убедит. Это возражение упускает из виду одну важную деталь: золото является не только деньгами, но и товаром. Увеличение предложения золота может не приносить денежной пользы, но это увеличение имеет и «неденежное» следствие, а именно оно увеличивает предложение золота, используемое в потреблении (украшениях, стоматологии и т.д.) и производстве (во многих отраслях промышленности). Поэтому золотодобыча вовсе не является для общества растратой или потерями. Таким образом, мы приходим к выводу, что, как и для любых других товаров, установление объема предложения денег лучше всего предоставить свободному рынку. Помимо общих этических и экономических преимуществ свободы по сравнению с принуждением, никакое установленное в приказном порядке количество денег не будет действовать лучше по сравнению с любым другим. Свободный рынок установит производство золота на уровне, соответствующем его относительной (по сравнению со всеми остальными производимыми товарами) способности удовлетворять нужды потребителей. Проблема «стабильного уровня цен» Некоторые теоретики называют свободную денежную систему неразумной на том основании, что она не позволяет «стабилизировать уровень цен», т.е. не сохраняет цену денежной единицы постоянной. При этом они исходят из допущения, согласно которому деньги являются фиксированным и неизменным измерителем. Поэтому, говорят они, ценность денег, их покупательную способность, следует стабилизировать. Поскольку на свободном рынке цена денег неизбежно будет колебаться, то для обеспечения стабильности свободу следует заменить государственным управлением. Стабильность денег обеспечит справедливость, например, в отношении должников и кредиторов, которые будут уверены, что выплачиваемые доллары или унции золота имеют ту же покупательную способность, что и данные в долг. Однако, если кредиторы и должники желают застраховаться от будущих изменений в покупательной способности, они легко могут это сделать на свободном рынке. В контракте может быть оговорено, что сумма выплат будет скорректирована в соответствии с согласованным индексом изменения ценности денег. Сторонники стабилизации давно предлагают подобные меры, но как это ни странно, те самые кредиторы и заемщики, которые, как полагают, больше всего выиграют от стабильности, редко пользуются этой возможностью. Должно ли правительство силой навязывать некие «выгоды» людям, которые уже открыто их отвергли? Видимо, в нашем мире неустранимой неопределенности коммерсанты, скорее, будут делать ставку на свою способность прогнозировать ситуацию на рынке. Они могут менять свое поведение в ответ на изменения в спросе. Почему они не могут делать это, реагируя на изменения цены денег? Будучи реализованной на практике, искусственная стабилизация серьезно исказит и деформирует действие рынка. Как мы уже указывали, людям не удастся реализовать свое желание изменить реальную пропорцию остатков наличности. У них не будет никакой возможности изменить соотношение между остатками наличности и ценами. Кроме того, повышение уровня жизни людей есть следствие инвестирования. Повышение производительности ведет к снижению цен (и издержек) и тем самым распространяет плоды свободного предпринимательства среди всех людей, повышая уровень жизни всех потребителей. Принудительное поддержание уровня цен мешает распространению более высокого уровня жизни.
Одним словом, деньги не являются «фиксированным измерителем». Деньги – это товар, который служит в качестве средства обмена. Гибкость его ценности в ответ на спрос потребителей столь же важна и столь же благотворна, как и всякое свободное рыночное ценообразование. Отличие монетаризима и австрийской школы во взглядах на деньги Монетаризм – это экономическая школа, которая изучает деньги, используя количественное уравнение (Quantity Equation) в качестве теоретического инструмента. Поиск эмпирических взаимоотношений между агрегатными величинами используется в качестве метода. Как и другие теоретические школы, монетаризм использует процесс рассуждения, опираясь на базовые аксиомы, и приходя к различных положениям для проведения конкретной экономической политики. Монетаристы делают акцент на эмпирический сбор материала и его обобщение. Их основные выводы следующие: изменение номинального количества денег является основным фактором, объясняющим изменения в номинальном доходе, инфляция – это всегда денежный феномен, монетарная политика не может бесконечно сокращать безработицу, дискреционная макроэкономическая политика должна быть направлена на поддержание постоянных темпов увеличения номинального денежного предложения. Чтобы понять эти выводы, необходимо заглянуть в исходные теоретические данные монетаризма, особенно на взгляды сторонников этой школы на природу и метод экономики. Монетаризм спас Количественную теорию денег от кейнсианского анализа доходов – расходов, поэтому некоторые связывают его с традициями количественной теории. М. Фридмана венчает развитие монетаризма. К его предшественникам можно отнести Clark Warburton, Carl Snyder, Fischer, Wicksell, Mill, Hume, Locke и даже Аристофана и китайских экономистов 500 до н. э. Существует расхожая версия, что монетаристы – это все те, кто считают, что деньги важны. Сам Фридман не любит термин «монетаризм» и предпочел бы говорить о количественной теории денег. Мизес называл «современную теорию денег улучшенным вариантом количественной теории денег. Монетаризм – это узкая, но значимая часть количественной теории, которая использует метод М. Фридмана. Можно считать, что монетаризм появился в публикациях Фридмана “The Quantity Theory of Money – a Restatement” (1956), “The Methodology of Positive Economics” (1953). Метод Принципиальная разница между монетаристами и австрийцами в анализе денег объясняется разными подходами к объяснению природы и цели экономики. Монетаристы нацелены на предсказание, а австрийцы на понимание того, что происходит. В своей работе 1953 года М. Фридман писал: «Основная цель позитивистской науки - это развитие «теории» или «гипотезы», которая приводит к валидным и значимым (т.е. не труистическим) предсказаниям явлений, которых мы еще не наблюдали.. Единственно правильный тест валидности гипотезы – это сравнение ее предсказаний, прогнозов с опытом. Чтобы быть важной гипотеза должна быть описательно ложной в своих предположениях (to be important – a hypothesis must be descriptively false in its assumptions”). Данный позитивистский метод усиливался целым рядом убеждений по поводу функционирования денег. Экономист Реддер называл их “Tight Prior Equilibrium” и “good approximation assumption”. Они сводятся к тому, что в отсутствии твердых доказательств обратного цены и количество определенных товаров в долгосрочной перспективе находятся в состоянии идеального конкурентного равновесия. Данное предположение, реалистичность которого не подвергается сомнению, дает лучшие прогнозы в самых простых моделях. Данный метод придает монетаризму привкус естественной науки. Он исследует отношения между статистическими временными сериями, которые, согласно Количественной теории, имеют нечто общее с деньгами. Тот факт, что данные возникают в результате поведения человека, не имеет значения для метода Фридмана. Позитивисты отвергают «методологически дуализм» (т.е. убеждение, что методика социальной науки в значительной мере отличается от естественных наук). Монетаристы также отвергают методологический индивидуализм. Австрийцы всегда считали, что целью экономики является понимание наблюдаемого явления, как результата выборов индивидуумов, которые являются причиной этих событий. Метод австрийцев заключается в том, чтобы определить причинно-следственные связи процесса, который связывает событие с прошедшими действиями индивидуумов. Статистические агрегаты школы (к примеру, «уровень цен») – это непреднамеренные последствия индивидуальных выборов. Они образуются пост фактум из количественных величин цен на отдельные товары и играют незначительную или никакой роли в причинно-следственных связях. Ф. Хаек в своих лекциях в 1930 г. говорил: «Ни средние, ни агрегатные величины не влияют друг на друга. Никогда невозможно установить необходимые взаимосвязи, причину и следствия между ними в отличие от действий отдельных индивидуумов». Австрийцы занимаются интроспекцией (самоанализом), потому что предметом изучения является целеустремленное человеческое действие, в котором сам экономист участвует. Монетарист отвергает интроспекцию, потому что его предмет исследования – не этот процесс, а отношения между статистическими сериями. Эти данные являются результатом индивидуальных выборов, но анализ этих выборов ничего не дает статистике. Субъективизм как ценности, так и ожиданий делает чрезвычайно затруднительным количественное прогнозирование. В то время как австрийцы не отрицают количественных прогнозов в отношении паттернов (к примеру, «ресурсы скорее всего, будут перемещены с одного сектора в другой»), он принимает количественную неточность как неотъемлемую часть природы человеческой деятельности. Такой подход к экономике и ее методу практически прямо противоположен подходу монетаристов. Метод монетаристов – это идеальный пример «сиетнологии», о которой предупреждал Хаек. Теория Метод объясняет акцент монетаризма на измеряемых агрегатных величинах, простых моделях и даже предпочтении количественного уравнения языку кейнсианского расходования дохода. Фридман считал, что разница между монетаризмом и кейнсианством скорее эмпирическая, чем теоретическая. В 1953 году Фридман считал теорию комбинацией «языка»  и набора проверяемых эмпирических гипотез (falsifiable empirical hypothesis). Поэтому разногласия должны иметь теоретическую основу. Позже он относил слово «теория» только к языку. Его известное высказывание, что «сейчас все мы кейнсианцы» доказывает, что адекватный язык имеет достаточно общий характер для выражения как монетаристских, так и кейнсианских положений. Значительным недостатком монетаризма, который вытекает из позитивистского метода, является игнорирование дистрибутивных (аллокационных) эффектов. Эмпирические исследования убедили Фридмана в том, что путь монетарных изменений – т.е. путь, по которому меняется предложение денег и последовательность, по которой это влияет на различные сектора, не оказывает значимого количественного влияния на совокупный доход или уровень цен. Это положение не противоречит следующему: чрезмерное предложение денег оказывает влияние на все рынки одновременно. Именно этим объясняется неприятие монетаристами больших эконометрических моделей, которых требует кейнсианский подход. Согласно аввтрийскому подходу игнорирование дистрибутивных (аллокационных) эффектов (они еще называются эффектами первого круга) является отрицанием методологического индивидуализма и просто ликвидирует экономическую теорию из человеческого поведения. Никто бы не удивился, если бы собранные данные не показывали наличие различий между денежной экспансией и сокращением резервных требований. Но установление этого не является целью экономики. Чтобы понять, почему данные не изменились, описать эффекты, которые они произвели и, прежде всего, процессы, которые инициировали их, австрийцы настаивают на изучении последовательности индивидуальных действий. Влияют ли данные два метода изначально на разные типы финансовых институтов? Расширяется ли кредит по отношению к другим инструментам? Как спор и предложение на различные товары и услуги, цены и количества, секторальные ресурсы будут отличаться? Ожидания могут ускорить данные процессы и достичь стадии, в которой агрегатные показатели неразличимы. Для австрийцев считают такой результат либо иррелевантным или просто любопытным, который можно объяснить индивидуалистическим сравнением двух причинно-следственных процессов. Монетарист же делает вывод, что процесс иррелевантен. Если «теория денег» - это изучение причин и последствий индивидуальных выборов, на чем настаивают австрийцы, то отказ монетаристов от методологического индивидуализма делает невозможным формирование денежной теории. Франк Хан, которые не является представителем австрийской школы, сказал: «У Фридмана нет, и он отрицает, что у него есть, денежная теория». Это объясняет тот факт, что те, кто пишут про монетаризм, имеют проблемы с изложением его теории и обычно описывают его как собрание эмпирических положений. Последовательный монетарист отвергает то, что австрийцы считают основной, квинтессенцией монетарной теории. Политика Несмотря на серьезные различия в цели и, следовательно, в методе и теории австрийцы принимают общие рекомендации по проведению экономической политики: ни дискреционная монетарная, ни фискальная политика не помогает решить проблемы. Парадоксально, но монетаристы представляют аргументацию, которая теоретически гораздо слабее австрийской (здесь нет причинно-следственных объяснений процесса, неидеальных рынков, искажений первого круга и постоянное разрушение капитала), но более убедительная, отчасти потому что монетаристы делают акцент на презентации исторических фактов и отчасти усиливая широко распространенную научную ошибку о природе и методе социальной науки. Австриец, следовательно, испытывает некую раздвоенность. С одной стороны он испытывает благодарность Фридману за его важную роль в опровержении кейнсианской точечной подстройки, но, тем не менее, сожалеет, что этот успех обеспечен методом, который гораздо хуже, чем даже тот, которым пользовался Кейнс и его последователи. Целью монетарной политики, с точки зрения монетариста, является социально оптимальное поведение центрального банка, который выступает монополистом. Поскольку австрийцы указывают на вредные эффекты при аллокации новых денег, производство которых необходимо в растущей экономике для обеспечения уровня цен, поскольку они не видят ни экономических, ни этических проблем в медленном снижении уровня цен, то они принимают только нулевую ставку номинального увеличения количества денег в качестве «оптимальной политики центрального банка». В чисто австрийском подходе монетарная политика как таковая не существует. «Количество денег» будет непреднамеренным результатом  каталлактического процесса, в котором участвуют индивидуумы, которые формируют спрос и предложение на различные виды денег. Взгляд Б. Львина на взаимоотношение «рост объема денег и рост цен» Многие полагают, что гипотеза об обусловленности инфляции ростом объема денег требует дальнейшей экспериментальной проверки и статистических расчетов. В этом они не правы категорически и абсолютно. Экономика - не количественная наука и не эмпирическая наука. Экономика, наряду с математикой и логикой, является наукой априорной. Ее выводы доказываются логическим анализом, а не экспериментальной проверкой. Особенность человеческого общества и межчеловеческих отношений состоит в том, что в этой области эксперимент невозможен. Все, с чем мы имеем дело - это исторические данные, а не чистый эксперимент, в котором исследователь воспроизводит заданную ситуацию с изменением одного или нескольких контрольных параметров. Поэтому любой набор исторических данных может, в лучшем случае, навести на мысль о существовании определенной закономерности, убедить исследователя продолжить исследования в определенном направлении, - но не доказать или опровергнуть экономическую теорию. В ответ на самый внешне убедительный цифровой ряд оппонент может сказать: «Но ведь в развитии этих и этих явлений сыграли роль и иные, неучтенные факторы (погода, история, религия, широта с долготой, семейное положение президента, настроение публики, да что угодно». Кто-то в этом споре может выглядеть более убедительно, но это будет похоже на спор о преимуществах той или иной религии - можно переубедить, но нельзя доказать. В этом смысле экономика отличается от естественных наук, в которых эксперимент может, по крайней мере, опровергнуть теорию (но не доказать ее). Точнее сказать, особого рода эксперименты в ней возможны, но - чисто умозрительные, как в математике. Корреляционный и факторный анализ и подобные методы, даже самые изощренные, мало чем могут здесь помочь. Наука стремится установить не корреляционную, а функциональную связь. Корреляция может, так сказать, намекать на существование функциональной, то есть причинной, зависимости, но не доказывать или опровергать ее. Функция может быть какой угодно сложной (в подлинном смысле слова она вовсе не обязательно даже должна выражаться символической формулой или графиком - например, занумерованная последовательность простых чисел задана абсолютно жестко, но не описывается ни формулой, ни кривой), и отсутствие корреляционной или факторной связи может говорить просто о том, что мы не смогли подобрать аппроксимирующую функцию. С другой стороны, самая жесткая корреляционная связь может свидетельствовать всего лишь о том, что две переменных не находятся в причинно-следственной связи, а являются функциями какой-то третьей переменной. Если вернуться к вопросу об обусловленности общего роста цен ростом номинальной денежной массы, то доказательство этой обусловленности можно и нужно провести чисто логическим путем, а именно, стандартным математическим методом "доказательства от противного". Допустим, что рост денежной массы, при прочих равных условиях, не обязательно приводит к общему росту цен (то есть не вообще к изменению относительных цен, а росту всех или почти всех цен). Что может из этого следовать?
1. Деньги в экономике не могут существовать в иной форме, кроме как быть в распоряжении экономических агентов. Следовательно, наше допущение означает, что как минимум некоторые экономические агенты могут обладать неограниченными денежными ресурсами при сохранении общего уровня цен (под этим неясным и ненаучным выражением будем понимать отсутствие тенденции к общему росту цен).
2. При неизменных ценах эти агенты смогут, не уменьшая ресурсов в распоряжении других агентов (то есть не заставляя их предлагать более высокие цены на оказавшиеся в дефиците ресурсы), оказаться в ситуации неограниченного материального изобилия.
3. Таким образом, экономическое изобилие станет нормой, а экономическая редкость исчезнет (эти агенты смогут без ущерба для себя раздавать свои ресурсы всем остальным агентам). Исчезает необходимость выбора, ведения хозяйства, экономизации и деятельности вообще. Наступает тотальная праздность. Но экономика, по определению, трактует явления в мире ограниченных возможностей, диктующих необходимость выбора. Следовательно, ситуация, описанная в допущении, противоречит принципам устройства нашего мира и, следовательно, невозможна. Точка. Назад к истине Надо сказать, что в очень многом вся мировая экономическая наука ушла назад от того, что было достигнуто в начале века, или, по крайней мере, к середине тридцатых годов. Так что перед отечественной экономической наукой стоит не только задача "догнать", но и опасность некритически воспринять те догмы, которые на Западе уже начинают пересматриваться. Собственно, современная западная экономика лучше всего характеризуется остроумной шуткой о том, что "экономика - это такая наука, где два человека могут получить Нобелевскую премию за диаметрально противоположные утверждения". И тому есть наглядный пример - в 1974 году Нобелевская премия была поделена между Хайеком и Мюрдалем, чьи экономические воззрения очень близки к противоположным (хотя, конечно, премию им дали за работы по денежной теории тридцатых годов, где их расхождение не было таким драматическим). О взвешивании различных стран в процессе межстранового сопоставления Так как само сопоставление не может служить доказательством или опровержением экономической теории (статистика может опровергнуть или доказать только фактические утверждения, утверждения о существовании - типа "в Англии населения больше, чем в Швеции"), то взвешивание или невзвешивание не оказывается критическим. Это - вопрос об убедительности, и хотя экономическая политика маленькой страны так же важна и существенна, как политика большой державы, но остается фактом, что для маленькой страны состояние макроэкономических индикаторов в большей степени может зависеть от экзогенных по отношению к ее политике событий. Иначе говоря, экономическая политика США или Японии существенно важна для анализа развития событий в Ботсване или Маврикии, но не наоборот. Это соображение говорит не столько в пользу взвешивания стран, сколько в пользу сознательного ограничения анализа существенными примерами. В этом смысле такие страны, как Гонконг или Чили оказываются важными еще и потому, что они не относятся к категории карликовых или даже просто малых экономик. С другой стороны, абсолютизация агрегирования на уровне национальных государств может заслонять суб-национальные различия. На память сразу приходит пример обсуждавшейся в пятницу Бельгии - хотя общая безработица там крайне высока, безработица во Фландрии находится на уровне семи процентов, то есть ниже среднего по Западной Европе. Иначе говоря, безработица оказывается специфической проблемой Валлонии, а не Бельгии. Точно так же я склонен думать, что единый измеритель уровня цен для такой страны как США скрывает масштабные региональные различия - ведь для ситуации, где считается нормальным расходование трети личных доходов на жилье, региональные разрывы в стоимости жилья не на проценты, а в разы должны означать существенно региональные различия в уровне цен. Но есть и еще одно соображение, методологически похожее на то, которое используется при обосновании необходимости выделения категории "национальный доход" или "национальный продукт". Речь идет о том, что эта "национальная" категория предполагается безразличной по отношению к организационной структуре экономики, то есть к числу промежуточных операций, опосредствованных деньгами, а не внутрифирменным расчетом.
Иначе говоря, если, при прочих равных условиях раздробить фирмы или слить их в супер-фирму, "конечный" продукт останется неизменным, а суммарный (валовой) объем денежных сделок в экономике - изменится. Аналогично, если мысленно "разрезать" или "слить" какие-либо страны при сохранении их экономических политик, то при отсутствии взвешивания картина может измениться. Допустим, у нас имеется пять стран с "плохой" политикой и "плохими" результатами, пять стран с "хорошей" политикой и "хорошими" результатами, две страны с "плохой" политикой и "хорошими" результатами и две страны с "хорошей" политикой и "плохими" результатами. Естественный вывод будет, очевидно, состоять в том, что "плохая" политика ведет к "плохим" результатам, "хорошая" политики - к "хорошим", а четыре случая-исключения объясняются особыми (внешними) обстоятельствами. Но если в каждой из пятерок "слить" по две страны, а каждое из "исключений" раздробить на два государства, то мы получим по четыре страны на каждую комбинацию - и тенденция исчезнет. И при этом мысленном эксперименте никаких изменений в экономическом развитии как таковом не происходит - изменяются лишь политические границы! Об использовании реального или номинального ВВП в "денежном уравнении" Следовало бы повнимательнее разобраться с этим "уравнением", вокруг которого сломано столько копий. Во-первых, это вовсе и не уравнение, а тавтология, тождество (что открыто признавал сам Фридман), или, иначе говоря, формула определения скорости обращения. Теоретик делает допущение, что объем денежной массы (оставляя в стороне вопрос об определении и исчислении этого показателя) имеет содержательную связь с обслуживанием денежных оборотов внутри страны. При этом неизвестный параметр он называет "скоростью обращения" и определяет его указанной формулой. В этом смысле это "уравнение" ничего не привносит в наше понимание, а просто записывает в символьной форме некое словесное (недоказанное!) утверждение. При этом надо сказать, символьная запись фактически означает признание множества сильных допущений, предусмотренных логикой математики. А так как эти допущения, как правило, остаются неэксплицированы, то символьная формула оказывается логически много уступающей чисто словесной.
Попробуем записать это "уравнение" в наиболее прозрачной и бесспорной форме. Тогда
M x V = ? (p x q),
где "p" - цена за единицу товара, а "q" - объем сделки. Иначе говоря, справа оказывается объем денежных сделок, так как мы суммируем по всем сделкам за период. Если мы объединим все сделки с однородными товарами (и предположим единство цены по всем этим сделкам - не слабое допущение!), то справа окажется произведение векторов P и Q, означающих общий уровень цен и физический объем оборота. Замечу, что можно брать все сделки вообще и рассматривать валовой оборот, а можно брать только "конечные" сделки (что бы это ни означало) и выйти на национальный доход. Это даст два различных уравнения и две различных скорости обращения. Можно, конечно, продолжить - и учитывать только сделки, скажем, только в официально учтенном секторе, или где-нибудь еще. Если мы будем говорить только о "конечных" сделках, мы сможем абстрагироваться от организационной структуры экономики (но законно ли это? произвольна ли эта структура? так ли несущественна она для экономического процесса? - теория фирм и теория прав собственности отвечают категорическое "нет"). При этом мы выиграем в некоей абстрактной чистоте "модели" и потеряем в ее реалистичности. Следующим шагом будет аппроксимация национального дохода величиной ВВП, теоретически ничем не обоснованная, но - общепринятая. При этом ВВП здесь, конечно, в номинальных ценах - разговор идет о номинальной статической "модели". Заметим, что единственное содержательное значение, которое можно придать термину "уровень цен" - это вектор, то есть ряд чисел. Размерность этого вектора будет совпадать с размерностью вектора физического производства или оборота. Понятно, что "измерить" такой параметр, то есть представить его в скалярной форме, невозможно. Поэтому экономисты, продолжая бездумно говорить об "уровне цен" как о скалярной величине, для которой существуют будто бы только проблемы технологии измерения, а не возможности измерения, в реальности интересуются только изменением этого уровня. Иначе говоря, в правой части тождества стоит величина, скажем так, номинального ВВП, и представлена она в форме произведения векторов уровня цен и физического объема оборота (этот "физический объем оборота" принято видеть как число и считать "реальным. Так что тот факт, что при стабильных спросе на деньги и реальном ВВП рост денег приводит к изменению величин компонентов уровня цен в одинаковом размере, является просто иной формулировкой самого определения скорости обращения. В динамической форме вышеуказанное тождество примет форму
М1/M0 x V1/V0 = ? (p1xq1) / ? (p0xq0), где 0 и 1 обозначают различные периоды. То есть справа окажется номинальный рост оборота (нацдохода, ВВП или всего того, с чем мы сравниваем деньги и по отношению к чему устанавливаем скорость обращения). Если мы вычисляем какой-нибудь индекс "уровня цен", взвешивая изменение вектора цен по весам вектора физического производства, и называем номинальный рост оборота, деленный на этот индекс, "реальным ростом", то правая сторона тождества примет форму IpxIqr, где Ip - индекс цен, а Iqr - индекс реального оборота.
Но, повторю, все это суть переформулировки тождества-определения. Полезный вклад количественной теории денег сводится к постоянному подчеркиванию связи роста денег с ростом цен, что, собственно, доказывается и без этой теории. Все остальное - это пересасывание простейших формул с произвольно определенными параметрами и малодоказательное, а чаще бездоказательное опрокидывание этих бирюлек на реальную экономическую политику. Все современные "математизированные" так называемые теории денег начинаются словами "предположим, что деньги - это...", при этом отдельно и логически несвязанно стоят операции с этими "предположениями", а отдельно - обязательный рассказ-байка про "эволюцию банковского дела". При этом ограниченность количественной теории денег заключается еще и в том, что она не дает определения денег, она остается, по сути, не теорией денег, а теорией по поводу денег. Эрозия ценности денег и прогресс экономики приводят к размыванию их гомогенности, а "количественная теория", не являясь подлинной теорией, не находит ничего лучшего как конструировать произвольные "денежные агрегаты" и играть с ними в детский конструктор. Закладка для любителей количественной теории денег: «Экономика – это не механика» Еще один важный недостаток, общий как для классической политэкономии, так и для монетаризма, кейнсианства и современного эклектизма. Они мыслят экономику механически, в них напрочь отсутствует самый главный элемент реальной экономической действительности - непредсказуемый предприниматель. В этих псевдонаучных теориях подлинным субъектом является только государство, которое может выбрать ту или иную политику, а дело мудрых экономистов - рассказать, какая лучше для подведомственного населения. Так называемые "субъекты экономики", то есть люди, в этих теориях ведут себя чисто рефлективно, предсказуемо, по закону больших чисел, как амебы, кролики или винтики машины. Например, количественная теория делает упор на денежные агрегаты, а не на их распределение между реальными людьми. Согласно канонам этой теории, если все "денежные остатки" взять и переделить между агентами, то почти что ничего не изменится - агрегат останется прежним, средний спрос на деньги тоже. Только распределение может стать более "рациональным", "справедливым". По сути, социализм совместим с этими "экономическими теориями", что, собственно, свидетельствует об их несовместимости с экономической реальностью. Фридман обязан своей славой вовсе не "профессиональными" работами (кто сейчас читает Ирвинга Фишера или Саймонса? А они как экономисты той же школы не уступали Фридману) и даже не популярными работами по методологии, насквозь ошибочными, - а своей широчайшей и крайне полезной публицистической деятельностью. В историю экономической науки он войдет как острейший ум, а не как первооткрыватель. Нефтедобывающие страны и моноэкспортеры вне контекста Индекса То, что переходные и нефтедобывающие страны "выпадают" из стандартного факторного анализа инфляции - вполне естественно и отражает саму суть "измерения" движения цен. Так как не существует "уровня цен" как наблюдаемого и измеряемого явления, то за "изменение уровня цен" принимается не результат изменения, а индекс, то есть произвольная комбинация измерений. Оставляя в стороне проблему измерения цен как таковых, раскрытую в работах, скажем, Стиглера и Моргенштерна, или обоснованность использования фактических наблюдаемых цен реальных сделок для исчисления "стоимости" запасов, не предъявленных к обмену (расчет капитализации, стоимости запасов на складах, вменяемой ренты и т.д.). Но индекс оказывается не, так сказать, имеющим силу природного явления измерением, а мнением, - важным и крайне необходимым, если оно высказано экспертом, но требующим постоянного сравнения с другими мнениями и суждениями. Собственно, что представляет собой взвешенный индекс? Это не измерение какого-то наблюдаемого процесса, происходящего во внешнем мире, а рассуждение о том, насколько изменился бы такой-то параметр, если бы все остальные оставить неизменными. Проверить реалистичность индекса невозможно, так как реальных экспериментов такого рода провести нельзя; более того, не ставится даже вопрос о том, насколько вообще допустимо даже воображать себе такую ситуацию (типа меняющихся цен при неизменной структуре производства) и насколько такой мысленный эксперимент улучшает наше представление о действительности. Когда говорят, что "индекс цен составил 120 процентов", то публика склонна понимать это так, что некие "цены" увеличились на 20 процентов. На самом же деле индекс говорит, что "если бы наша физическая структура потребления сегодня была бы такой, какой она была в базовом периоде и не реагировала на изменение цен, то нам пришлось бы тратить на нее на 20 процентов больше" (если взвешивание идет по базовым весам). А из чего следует, что структура потребления может остаться неизменной при изменении цен? Если абсолютно все цены вырастают ровно на двадцать процентов, то зачем нужен индекс? А если их рост неравномерен - то он не может не воздействовать на структуру потребления, производства и спроса. Хорошей иллюстрацией различия между измерением и индексом может служить, скажем, такой пример: измерение говорит, что И.И.Иванов реально вырос на двадцать сантиметров, индекс скажет, что И.И.Иванов вырос бы на двадцать сантиметров, если бы вел такой же образ жизни, какой он вел в базовом периоде - то есть у нас в одном случае наблюдаемый факт, а в другом более или менее правдоподобное высказывание, гипотеза, допущение. Иными словами, проблема состоит в том, что индекс цен несет какую-то содержательную информацию только при одном условии - когда незначительно меняется структура относительных цен. При этом если индекс сам меняется незначительно, то его динамика грозит оказаться едва ли не полностью в пределах статистической погрешности; если же он меняется существенно, то, при условии сохранения структуры относительных цен, расчет всеобъемлющего индекса (вместо отслеживания одного-двух товаров) оказывается просто-напросто излишним инструментарием, наподобие измерения толщины досок для строительства сарая с помощью микрометра. Как писал Мизес, при высокой инфляции любая домашняя хозяйка "осознает" ее скорость с не меньшей точностью, чем целое статистическое бюро... Не случайно использование упрощенных измерителей цен с помощью "индекса Макдональдса", цены бензина, простейшего набора и т.д. Если же наблюдается значительное изменение всей структуры цен, то значение индекса (технически сложность его построения не увеличивается) оказывается критически зависящим от его конкретной формулы - выбора базы, структуры весов, формулы усреднения и т.д. При этом математика может для вычисления средних из данного множества чисел предоставить неограниченное количество формул, позволяющих "выйти" практически на любое число в пределах этого множества. Традиционно статистика использует не наиболее "обоснованные" формулы (они все не имеют преимущества одна перед другой с точки зрения "обоснованности"), а наиболее простейшие в вычислении. Иначе говоря, индекс при резком изменении размера и структуры базы весов теряет содержательное значение. А именно такое резкое изменение, разрыв серии, характерно для стран нефтедобычи (скачки цен на нефть ломают у них все структуры) и постсоциализма. Для точности можно было бы дополнить этот список возможными моноэкспортирующими странами, если цены на соответствующую статью экспорта (или ее объемы производства) испытывали наблюдаемые резкие скачки. Фактически, размышляя об экономических событиях, мы сталкиваемся не с Индексом, а с набором, спектром индексов, помогающих нам создать выпуклое представление о действительности. Вернувшись к И.И.Иванову, мы обнаружим, что вместо измерения динамики его роста мы имеем целый спектр количественных оценок: 15 см, 18 см, 23 см, 128 см, 0.3 см, из чего мы делаем вывод, что он действительно вырос где-то на два десятка сантиметров, а тем ребятам, которые дали нам две последних оценки, надо, наверно, поработать над своей методологией и арифметикой. Учет долларизации Все исчисления денежных агрегатов в нашу эпоху должны учитывать ситуацию многовалютности и "бегства капиталов". Феномен долларизации, как считается, состоит в том, что те страны, где реформа, стабилизация и т.д. произошли до разрешения валютных счетов для резидентов - остались малодолларизированными. Для других, где либерализация в области финансов предшествовала стабилизации - долларизация оказывается перманентным явлением. Проблема для статистического анализа в этой ситуации заключается в том, что комфортабельный анализ (предполагаемо) достоверных балансов центрального банка уже не дает минимально наглядной картины движения денег в экономике. В лучшем случае этот анализ дополняется "потолочными" оценками движения иностранных валют, при этом все аккуратно вычисленные проценты и доли процентов теряют какой-либо смысл. Агрегат "широкие деньги" (рубли плюс депозиты в валюте) крайне напоминает поиск кошелька под фонарем - единственное преимущество этого агрегата состоит в легкости его расчетов, то есть наличная валюта плюс денежные активы резидентов за рубежом минус рубли за пределами страны считаются постоянными. А на каком основании, как любил спрашивать Сталин? Не без проблем оказывается монетарный анализ и в малодолларизованных странах (типа Чили и Бразилии). Там отсутствие иностранной валюты как "якоря" расчетов и сбережений заменяется развитой индексацией. В этой ситуации номинальное исчисление денежных агрегатов также постепенно теряет смысл... Наконец, для развитых стран возникает феномен полу-денег и т.д. Плюс проблема float'ов. Проблема "лага" Проблема "лага" инфляции наглядно демонстрирует ограниченность эмпирицизма количественной теории денег. Признание существования лага не объясняется этой теорией и его подлинное значение не понимается. Лаг вводится как остаточный фактор, наподобие скорости обращения. Количественная теория в глубине души мечтала бы, чтобы скорость обращения была равна единице, а лаг - нулю, и зависимости обрели бы ясность и убедительность. Увы, "так не есть", и тогда приходится успокаивать себя тем, что удается продемонстрировать более или менее стабильность скорости обращения и лага на протяжении какого-то периода. Даже если и удается - что из того? "Ревизионистская" школа советологии свою теорию основывала на, так сказать, демонстрации стабильности советской системы на протяжении длительного времени. Вот, говорили они, система пережила такие потрясения, как война и технологическая революция, она стабильна столько десятилетий - значит, она будет стабильна и дальше. Они были плохими математиками - они не знали, что доказательство методом индукции включает два этапа: демонстрация случая индукции и доказательство индуктивного перехода, то есть справедливости индукции в общем случае. Вот этот-то индуктивный переход остается не только что недоказанным, но даже вопрос о нем не ставился - как в советологии, так и в монетарной экономике. На самом деле феномен лага демонстрирует не то, что "цены растут с запозданием". Ситуация не может выглядеть так абсурдно, что цены остаются стабильны - и вдруг, по истечении мистического промежутка времени, подскакивают сами по себе. Феномен лага говорит о том, что цены растут не одновременно все разом, то есть что меняются не только уровень цен (что бы это ни значило), но и относительные цены. Невнимание к относительным ценам всегда приводило монетаристов в тупик по поводу реальных последствий инфляции. Фридман утверждал, что инфляция может быть совместимой как с ростом, так и со стагнацией и падением. Монетаристам нелегко было объяснить, почему люди продолжают использовать номинальные измерители, если использование реальных индексаторов элиминирует "инфляционный налог". Монетаристы много рассуждали о роли инфляции как скрытого налога - но не в этом вред инфляции (точнее сказать, в этом ее вред таков же, каков вред открытого налога). Если бы изменялся действительно только уровень цен, то индексация сделала бы лаг бесконечно малым. Но пока деньги вбрасываются в экономику в конкретном месте, а не со знаменитого "вертолета", они воздействуют на структуру относительных цен, на величину реальных процентных ставок - и тем самым на принятие инвестиционных решений предпринимателями. Эти решения в условиях искаженных относительных цен оказываются оторванными от реального спроса; происходит не overinvestment, а malinvestment, то есть растрата ресурсов на то, что обществу требовалось в меньшей степени по сравнению с тем, на что этих ресурсов не хватило. При этом идея лага существенно противоречит принципу "уравнения количественной теории", имплицитно и эксплицитно предполагающего единообразное движение "уровня цен". О критериях финансовой стабилизации Эта дискуссия под определенным углом выглядит очень характерно. Речь идет о том, что экономисты спорят о метафорах, об образных и неопределенных выражениях. Действительно, пока мы не дали определения "стабилизации", не указали место этого понятия в системе теоретического мышления - невозможно говорить о его критериях, которые, по сути, и составляют определение. Нам предлагаются разные определения стабилизации (скажем, начало роста). Но такой критерий как "рост" - крайне сомнителен. "Рост" - проклятое словечко современной экономики, это нечто крайне туманное, неопределенное, но желаемое. Когда говорят о "росте", а особенно о "sustainable росте", это схоже с разговорами об "общественно необходимых затратах труда", то есть шулерское неверифицируемое и неинструментальное определение. Рост чего, рост за счет чего, рост ради чего - все это оказывается за бортом. Надо с крайним скептицизмом относиться к любым расчетам, основывающимся на исчислении ВВП или подобных, - по сути, антинаучных, - конструкций. И даже если в развитых странах, при сохранении методик и единства серий, динамика ВВП на протяжении, скажем, декады-двух, еще может иметь какое-то иллюстративное значение (сравнение ВВП за больший период теряет смысл из-за нарастания качественных различий сравниваемых явлений), то межстрановое сравнение оказывается еще более подверженным опасностям. Даже среди развитых стран нет единства национальных методологий, а методологии эти, скроенные вовсе не на основании научных критериев, отражают всего лишь какие-то характерные особенности, присущие одним странам и не представленные в других. Поэтому использование межстрановых сравнений относительных показателей (долг к ВВП, деньги к ВВП, число котлет и галош к ВВП) - влечет неустановленную погрешность. Неустановленную и неустанавливаемую, так как применимость гипотезы нормального (или любого статистически стандартного) распределения в области явлений человеческой природы не доказана... Еще раз о нехватке денег Идея о "нехватке денег" звучит для экономиста как-то шизофренически. В нашем мире ресурсов всегда "не хватает"; если их хватает (это можно выразить словами "эластичность производства относительно этих ресурсов равна нулю", или же "при неизменном объеме комплементарных ресурсов прирост данного ресурс ограниченного использования будет для потребителя излишним"), то они переходят в разряд "свободных благ" и выпадают из области рассмотрения экономики. А деньги - это, по определению, самый ликвидный ресурс с максимальной степенью комплементарности (то есть минимально специфичный). Денег ВСЕГДА не хватает в том смысле, что от БЕСПЛАТНОЙ добавки денег откажется только душевнобольной. А если речь идет не о бесплатном ресурсе, то мы сталкиваемся не с его НЕХВАТКОЙ, а с его пониженной ценностью в сравнении с ДРУГИМИ ресурсами, от которых люди не нашли нужными отказаться ради нашего ресурса. Не денег, стало быть, не хватает, а при данных условиях держать больше денег НЕВЫГОДНО. Очень быстро в разговоры о "нехватке денег" вползает любимая тема "долларизации". Оказывается, денег-то навалом, только РУБЛЕЙ мало. При этом, кстати, если можно еще как-то прикинуть количество рублей (среди допущений: неведомый оборот рублей вне России - хотя бы в какой-нибудь Чечне или Абхазии); неведомая доля формально текущих вкладов (то есть включенных в broad money), фактически замороженных на счетах неликвидных банков; оценка размеров различных float'ов, то число долларов в стране можно считать совпадающим с неизвестным статистике числом стульев... Но почему НАДО "ослабить степень долларизации"? Кому НАДО? Ясно, не тем, кто ВЛАДЕЕТ этими долларами; если это зачем-то надо Ясину и Игнатьеву, то нам-то что за печаль? Из чего следует, что некое "общественное благо", неведомое и неопределенное, расцветет от ликвидации долларизации? Из чего следует, что де-долларизация ВОЗМОЖНА? Молчит Русь, не дает ответа... Единственный ответ на вопрос о "необходимости" дедолларизации - это рассуждения о малой базе для государственных заимствований. А заимствования-де, нужны для экономики, то есть для самой тети Маши. Просто тетя Маша - дура и не понимает мудреной экономической хитрости; для ее же, дуры, блага надо запретить ей держать доллары и заставить передать все сбережения в долг Вьюгину, который лучше ее самой сообразит, как ее же облагодетельствовать... Ведь это не карикатура, это думается всерьез, только "умными" словами. Я называю это врожденным социализмом макроэкономики. Может ли рост денег привести к краткосрочному росту производства? В чисто рыночных условиях искусственный рост денег приводит не к РОСТУ производства, а к ИСКАЖЕНИЮ ЕГО СТРУКТУРЫ, как правило - в сторону перекоса сравнительно долгосрочных инвестиций, что рано или поздно приведет к необходимости реальной переоценке этих инвестиций как полностью или частично убыточных. Если рост денег приводит к осязаемому росту производства, это означает, что ДО ЭТОГО имеющиеся ресурсы были задействованы не полностью в пределах, допускаемых их комплементарностью и готовностью людей трудиться; то есть - что система цен НЕ ЗАЧИЩАЛА все имеющиеся рынки; то есть - что институциональные механизмы насилия ПРЕПЯТСТВОВАЛИ агентам устанавливать цены сделок по своему двустороннему усмотрению. Неожиданная инфляция денег вводит агентов во временное заблуждение, и они продолжают использовать вчерашнюю структуру цен и предпочтений как будто они соответствуют нынешним реалиям. Когда они осознают эти реалии, они резко пересматривают свое поведение. В результате РОСТ ПРОИЗВОДСТВА может оказаться только единовременным и преходящим эффектом неожиданной инфляции. Можно ли говорить о наличии денежного дефицита, если имеет место длительная дефляция? Нет. Умеренная дефляция - это ЕСТЕСТВЕННОЕ состояние динамичной рыночной экономики. Любопытно, что в тех областях экономики, где технический и организационный прогресс оказываются по каким-то причинам МЕНЕЕ скованы государственным регулированием (авиаперевозки, телекоммуникации, бытовая электроника, компьютеры, финансовые услуги) - дефляция является РЕАЛЬНЫМ элементом сказочно быстрого роста... Что же происходило в США в конце 20-х годов? Все двадцатые годы ФРС проводила политику ГЛОБАЛЬНОЙ ИНФЛЯЦИИ, приведшей к подавлению естественной тенденции падения цен в условиях технического прогресса и квази-золотого стандарта, а также к номинальной инфляции цен акционерных активов. Это привело к искажению в инвестиционных действиях и ТРЕБОВАЛО какой-то рецессии для "зачистки завалов", вызванных искаженными инвестициями, то есть переоценки инвестиционных активов. Падение цен в свободной экономике означало бы, среди прочего, удар по должникам и выгоду для кредиторов, а также смягчение реальных последствий возможного номинального снижения ставок заработной платы или даже ее реальный подъем. Главным лейтмотивом конца двадцатых - начала тридцатых годов было "поддержание номинальных ставок зарплаты любой ценой", и именно эта самоубийственная политика, означавшая добровольную и радостную капитуляцию правительств перед профсоюзами, воспрепятствовала БЛАГОТВОРНЫМ последствиям дефляции и депрессии. В противном случае непонятно, почему так называемая "рестриктивная" политика ФРС (в реальности она была просто НЕДОСТАТОЧНО инфляционной по меркам Фридмана и Шварц; она ориентировалась не на размер денежной массы, а на номинальные процентные ставки, которые она сохраняла на крайне низком уровне, еще допускаемом наличием золотого стандарта) и дефляция привели к ЗАТЯЖНОМУ спаду. Иначе говоря, дефляция-то была, но - НЕ ВСЕОБЩАЯ. Она не затронула, в частности, ставки заработной платы - и привела, тем самым, к искусственному искажению системы относительных цен. Это все к тому, что даже американский спад времен Великой депрессии не обязательно надо объяснять денежной рестрикцией. А также к тому, что ВСЯ современная "экономическая наука", - за исключением австрийской школы, - так и не смогла найти объяснение феномену цикла и совершенно по-детски рассматривает его как природную данность, к которой надо приспосабливать экономическую политику. Просроченная задолженность Это богатая и в огромной степени неизведанная область для исследователя и аналитика. При этом мне не очевидно, каким образом рост этой задолженности вызван "снижением уровня либерализированности" с уходом Отцов-либерализаторов (а имело ли место это снижение? не снижение темпов либерализации, а уровня либерализма?). Или имеется в виду, что этот уход повысил, в глазах экономических агентов, шансы нового зачета, и сделал накопление задолженности рациональным поведением?
Исключительно важно учитывать тот факт, что задолженность не может напрямую суммироваться с завершенным платежом, точно так же как нельзя складывать вместе обещания человека и его реальные дела. Собственно, из этого вытанцовывается вся неразрешимая проблема организации централизованного государственного контроля за состоянием коммерческих банков - то есть все понимают, что при формальном балансировании активов и пассивов реальная цена различных активов очень различна, но оценить это "извне" оказывается невозможным. Например, даже если принять на веру статистику задолженности во всей экономике (после отмены Картотеке 2 эта статистика не может не быть крайне оценочной), остается вопрос о ее интерпретации. Ведь на Западе, скажем, если размеры банковского кредита поддаются учету в той мере, в какой сами банки поддаются учету регулирующих органов, размеры коммерческого и потребительского кредита (вне кредитных карточек) остаются НЕИЗВЕСТНЫМИ. Есть оценки, что коммерческий кредит, предоставляемый фирмами друг другу, может достигать до половины величины ВВП или что-то вроде того. При этом размеры и направление кредита (то есть от потребителей к производителям или наоборот) может непредсказуемо меняться, в частности, в связи с фазой цикла. В какой степени рост задолженности при постсоциализме отражает естественное возрождение такого кредита? Задолженность по заработной плате может быть в большой степени фиктивной - за ней может стоять готовность работников пойти на снижение реальной заработной платы. Эта готовность не выражается в понижении номинальных ставок по ряду обстоятельств, среди которых можно предположить наличие налоговых соображений (накопление и сохранение формальной задолженности как инструмент понижения налогов), интерес институтов соцобеспечения, финансирующихся за счет отчислений на зарплату, остаточное давление профсоюзов. Очень важно, что поддержание уровня задолженности по зарплате на полу-государственных предприятиях (то есть тех, которые могут рассчитывать на переговорный процесс с государством как на важный стратегический фактор) дает в руки как менеджмента, так и работников мощный, - и бесплатный, - инструмент давления на государство. Добавлю, что статус "неоплачиваемого госслужащего или рабочего" очень часто крайне выгоден тем, кто так или иначе занят в теневой экономике. Все эти соображения, - то есть то, что накопление задолженности по зарплате происходит в огромной степени с согласия и с поддержкой рабочих-"кредиторов", - могут подтверждаться практически полным отсутствием прецедентов СУДЕБНОГО давления в пользу выплаты задолженности. Наконец, бюджетная задолженность в обоих направлениях очень и очень часто отражает неписаные правила игры в государственные финансы в России. На каждом этапе и каждом уровне все игроки уже научились пересчитывать номинальные обязательства в реальные платежи с процентом дисконта, а так как многие формальные правила препятствуют номинальному понижению платежей, переоценка происходит в форме накопленной задолженности. Это начинается от нереалистического составления бюджета и кончается его нереалистическим выполнением, причем эта нереалистичность стала ожидаемой и, следовательно, заранее учитываемой в расчетах будущих денежных потоков агентами. Это все к тому, что сам общий уровень задолженности отражает степень "неспособности агентов использовать деньги" в очень косвенной мере. Скорее, он уж мог бы, - в отсутствие правовых и политических компонентов, вызывающих рост задолженности, - говорить о степени опосредования срочных трансакций банковской системой (credit intermediation), то есть о степени развития банковской системы. Опасность недоказанности провала социализма Может ли сравнение социалистических и капиталистических стран служить доказательством превосходства капитализма? Категории сравнения, рода и вида не присутствуют в природе. Любая классификация - всего лишь интеллектуальная конструкция, и феномены внешнего мира могут классифицироваться по разному. Казалось бы, очевидно, что нельзя сравнивать яблоки с персиками. Но, скажем, для художника, пишущего натюрморт, красный персик будет объединен с красным яблоком и противопоставлен желтому персику и желтому яблоку. Сравнения отдельных сортов яблок и апельсинов с точки зрения содержания полезных веществ - вполне естественно для диетолога. К чему я это? К тому, что классификация может выглядеть убедительной, но не может служить доказательством. Можно сказать: страны А, Б и В принадлежат к одной группе (скажем, социалистические) и все демонстрируют одинаково плохие результаты, а страны Г, Д и Е принадлежат к другой группе - и, естественно, цветут и пахнут. Всегда найдется кто-то, возражающий: а я не согласен с вашей группировкой, я считаю ее второстепенной и искусственной...
Глубинная проблема состоит в том, что конкретная политика, идеология, идея - могут быть дискредитированы в данный момент, осмеяны, непопулярны, они могут ассоциироваться (и вполне справедливо ассоциироваться) с очевидными неудачами и катастрофами - и критика этих идей будет выглядеть успешной. Но если эти идеи не опровергнуты логически то рано или поздно их внешняя "запятнанность" забудется, а привлекательность - станет все более убедительной. Например, разоблачения XX и XXII съездов КПСС, а за ними "Архипелаг ГУЛАГ" нанесли огромный удар по идеям социализма во всем мире. Но они не опровергли социализм, не вскрыли невозможность его реализации - и появились новые сторонники социализма, справедливо говорящие: "Мы не отвечаем за Сталина, это все были искажения, вот и у христиан была инквизиция, и т.д. и т.п.". То, что социализм был научно опровергнут в смысле доказательства его невозможности, что доказательство это было дано еще до того, как социализм проявил себя на практике - остается практически никому не ведомым.

 

 

Новые материалы

Подпишись на новости в Facebook!