Пределы догоняющего развития в постиндустриальном мире

Автор  12 мая 2006
Оцените материал
(1 Голосовать)

Возникновение теории догоняющего развития
Безусловно, что современный мир разительно отличается от того, каким он был сто лет тому назад. Однако совершенно очевидно, что сегодня ни одна страна - ни распавшийся в 1991 году СССР, ни быстро растущий Китай, ни даже Япония - не может претендовать на место лидера, занимаемое США. Страны Европы, которые многим экспертам казались отстающими от США, не только не уступают им в уровне жизни своих граждан и в масштабах технологических разработок, но превосходят Соединенные Штаты в социальной сфере и эволюционным образом формируют сегодня наднациональный Европейский Союз, представляя всем прочим государствам пример оптимальной организации интеграционных процессов. Япония же в течение десятилетия безуспешно борется с хозяйственным спадом, страны Юго-Восточной Азии, долгое время считавшиеся основным "полюсом роста" мировой экономики, поражены кризисом, Советский Союз ушел в небытие, латиноамериканские государства (не следует забывать, что в 1990 году Аргентина занимала седьмое место в мире по объему валового национального продукта) остались далеко позади, а страны, свергнувшие колониальное правление, в большинстве своем влачат жалкое существование.
 

Подобная динамика, поляризация богатства и власти имеют разнообразные и многочисленные причины. Однако со всей определенностью следует отметить, что одной из важнейших таких причин было слепое следование доктрине "догоняющего" развития, господствовавшей в умах социологов и политиков на протяжении большей части XX века. Как свидетельствует практика прошлых столетий, "догоняющее" развитие приносило успех только при наличии двух обязательных условий. Во-первых, "догоняющая" страна могла добиться существенных результатов лишь тогда, когда "догоняемая" находилась на более высоких ступенях того же технологического уклада, что и она сама. Во-вторых, практика "догоняния" способна быть эффективной только в том случае, если ее адекватным инструментом служат мобилизационные методы, включающие прямое принуждение, если человек рассматривается, по сути дела, лишь как орудие производства. Следовательно, пределы "догоняющего" развития не безграничны.
Эти соображения достаточно очевидны, а при необходимости могут быть легко пояснены. С одной стороны, модель "догоняющего" развития не может эффективно использоваться там, где догоняющая сторона не владеет методами производства догоняемой. Если бы, например, в середине прошлого века какая-либо отсталая страна могла приобрести технологии конвертерного производства стали, шансы на их внедрение остались бы минимальными. Напротив, когда европейские методы изготовления литых артиллерийских орудий стали доступны странам, выпускавшим кованые пушки, они быстро были освоены и способствовали перевооружению их армий. С другой стороны, если догоняющая страна ставит задачу достичь тех же объемов производства угля, что и догоняемая, то подобная задача может быть решена путем мобилизации подневольных работников или повышения оплаты труда углекопов - даже без широкомасштабной технологической модернизации. Когда же целью оказывается создание нового информационного продукта, то лишь полученное на протяжении десятилетий образование и укорененное в работнике стремление к творчеству могут стать инструментами ее достижения.
В первом случае оказывается, что аграрное по своей природе общество только при гигантском напряжении сил и явных технологических заимствованиях может догнать индустриальное; во втором мы видим, что индустриальное общество уже не может догнать постиндустриальное, так как методы мобилизации, на которых, по определению, основано любое "догоняющее" развитие, не применимы к творчеству свободной личности, являющемуся основой прогресса постиндустриального социума. Таким образом, успехи "догоняющего" развития ограничены рамками индустриального производственного уклада.
Теории ускоренной вестернизации
В 50-е и 60-е годы концепция индустриального общества получала все более широкое распространение, и большинство западных исследователей по вполне понятным причинам находилось под явным влиянием идей технологического детерминизма. В конце 50-х годов У. Ростоу предложил концепцию стадий экономического роста, выделив в хозяйственной истории каждого народа пять этапов - традиционное общество, "предпосылки взлета, взлет, вызревание и эпоха массового потребления". При этом он допускал возможность наступления шестого периода, обозначенного им как beyond consumption, однако его характеристики уточнены не были. В традиционном обществе, по У. Ростоу, "развитие структуры происходит в рамках ограниченных производственных функций, в основе которых лежат доньютоновы наука и техника и доньютоново отношение к материальному миру", тогда как важнейшими параметрами основных этапов - взлета и вызревания он называл уровни инвестиционной активности, составлявшие 5-10 и 10-20% национального дохода соответственно. Все прочие характеристики тех или иных этапов также носили сугубо технологический характер.
В 60-е годы другой видный экономист и футуролог - Г.Кан, приняв в качестве критерия классификации обществ уровни доходов на душу населения, разделил страны мира на пять групп: доиндустриальные, со среднедушевым доходом от 50 до 200 долл.; частично индустриальные, с доходом от 200 до 600 долл.; индустриальные, с доходом от 600 до 1500 долл.; общества массового потребления, или развитые индустриальные, с доходом от 1,5 до 4 тыс. долл.; наконец, постиндустриальные, с доходом, превышающим 4 тыс. долл. Здесь технократический подход достигал своего предела, так как никакие характеристики общества, кроме уровня его экономического развития, вообще не принимались во внимание.
В контексте такого подхода западные теоретики рассматривали индустриальное развитие как абсолютную ценность, ради которой можно принести в жертву любые идеологические парадигмы. Их уверенность, несомненно, укреплялась тем, что в 50-е и 60-е годы Советский Союз реально претендовал на роль лидера технологического прогресса и быстро сокращал свой отрыв от Соединенных Штатов, а Япония становилась опасным конкурентом, захватывавшим традиционные рынки американских и европейских товаров. В то время многие специалисты на Западе разделяли мнение о том, что США и СССР представляют собой две модели единого по своей сути индустриального общества, и "все разделяли оптимизм относительно того, что можно достичь путем внедрения планового инвестирования в новый физический капитал с использованием резервов прибавочного труда, стратегии импортозаменяющей индустриализации... и централизованного планирования". Именно в то время стали популярны идеи конвергенции западных рыночных экономик и хозяйственных систем социалистического типа. Все это объясняет, почему на Западе считали возможным и желательным внедрение западной модели развития во всем мире.
Постиндустриальные тенденции и предпосылки кризиса модели "догоняющего" развития
Ниже мы проанализируем основные изъяны данной теории, но уже здесь можно констатировать, что основными "козырями" приверженцев "догоняющего" развития являются или возможность использовать монопольные права на отдельные виды ресурсов, или возможность широкомасштабных технологических заимствований, позволяющих на их основе организовать производство более эффективным образом, нежели на родине этих технологий. Идея модернизации, базирующейся на собственных источниках, объективно воплощается в элементах коммунистической практики, так как в этом случае неизбежно требуется фактически всеобщая мобилизация сил нации и предполагается, в явной или неявной форме, закрытость системы от остального мира. История Советского Союза убедительнее всего свидетельствует о неэффективности такого пути. Таким образом, любая стратегия "догоняющего" развития опирается на использование для оптимизации индустриального хозяйства уникальных, объективных или субъективных, возможностей той или иной страны.
Сама по себе подобная практика вполне понятна и на определенных этапах истории оправданна. Однако нельзя не обратить внимания на то, ресурсы, позволяющие быстро развить промышленное производство, как правило, небезграничны. Истощаются запасы полезных ископаемых, цены на них весьма нестабильны на мировых рынках, и те отрасли промышленности, которые в определенных условиях давали импульс индустриальному прогрессу, могут оказаться его тормозом. Дешевая рабочая сила в развивающихся странах не остается таковой вечно; по мере роста уровня жизни издержки по найму возрастают и в конечном счете стремятся к тем показателям, которые достигнуты в более развитых государствах. Таким образом, ни естественные ресурсы, ни дешевый труд не способны стать основой прорыва к постиндустриальным рубежам, поскольку обеспечиваемое ими ускоренное накопление имеет естественный предел и не носит самоподдерживающегося характера.
Единственным источником стабильного процветания страны является лишь интеллектуальный потенциал нации и раскрепощенность ее граждан. XX век многократно подтвердил это положение. Если в XVIII и XIX столетиях Англии удавалось лидировать на основе достижений экспериментальной науки, в той же мере закономерных, в какой и случайных, то в начале ХХ-го Германия заняла первое место среди индустриальных держав фактически исключительно за счет новых отраслей промышленности, в частности химии и электротехники, где ключевым фактором успеха было применение уже не экспериментального, а теоретического знания. Лидерство США в середине века обусловлено их прорывом в область высоких информационных технологий; здесь теоретическое знание стало использоваться уже не для производства новых продуктов, а для генерирования самого нового знания. Подобные аспекты развития западных обществ неоднократно анализировались с самым пристальным вниманием.
Таким образом, в условиях, когда информация и знания становятся непосредственной производительной силой, возникает монопольный ресурс, отличающийся неизвестными прежде качествами и характеристиками.
С одной стороны, усвоение знаний и информации служит предпосылкой производства нового знания, а их отчуждение не уменьшает располагаемого количества этого ресурса; таким образом, он оказывается неисчерпаемым, что радикально меняет характер задач и целей, стоящих перед человеком, формирует новую систему мотивов деятельности. С другой стороны, доступ к этому ресурсу остается ограниченным, так как знания отличаются от большинства индустриальных благ своей редкостью и невоспроизводимостью, а рост затрат, используемых для их создания, непропорционален получаемым результатам; в этой связи ценность знания регулируется законами цен монопольных благ, и его носители оказываются в исключительном положении по отношению к окружающим.
Следует подчеркнуть, что становление общества, в котором знания и информация служат важнейшим производственным ресурсом, требует максимального развития каждой личности, то есть открывает перед людьми новые горизонты, превращает человека из "винтика" индустриальной машины в свободного индивида, и делает прогресс общественного целого производной от индивидуальных достижений составляющих его граждан. Возникающая в результате социальная система оказывается наиболее динамичной из всех, известных истории, и одно только это перечеркивает надежды развивающихся и индустриальных стран на успешное воплощение в жизнь стратегии "догоняющего" развития.
Становление постиндустриального общества и фундамент его устойчивости
Только этим объясняется наблюдавшееся на протяжении почти всего XX столетия неуклонное повышение уровня квалификации индустриальных работников. Так, если в 1890 году только 7% американской молодежи в возрасте от 14 до 17 лет обучались в школе, то в послевоенные годы среднее образование получали более 90%. В 1940 году в колледжи поступало менее 15% выпускников школ в возрасте от 18 до 21 года; к 1993 году этот показатель вырос до 62%. Такая "тяга к знаниям" получала достойное вознаграждение: начиная с середины 70-х годов реальные доходы выпускников колледжей стали расти на фоне стагнации и снижения доходов лиц, получивших лишь среднее образование. Только за период с 1978 по 1987 год доход работников со средним образованием упал на 4%, а выпускников колледжей - повысился на 48%. Однако свободное общество, основанное на конкуренции, поощряет людей, добивающихся на общем фоне лучших результатов. Поэтому как только выпускники вузов стали определять общий "фон" на рынке труда, наиболее ценной группой занятых стали работники, отмеченные учеными степенями или на деле доказавшие уникальность своих способностей. С 1987 по 1993 год сокращение средней заработной платы лиц с высшим образованием составило более 2%; при этом обладатели степени бакалавра увеличили свои доходы на 30%, а доктора наук - почти вдвое. Но специалисты подобного уровня стремятся не только к большим доходам, но и к собственному развитию, и, следовательно, в образуемой ими новой социальной группе формируется мотивационная система, существенно отличающаяся от той, в центре которой стояла жажда наживы. С того момента, как интеллектуальная элита стала доминирующим классом западных обществ, социальные преобразования приняли необратимый характер.
Не будет значительным преувеличением сказать, что сегодня класс интеллектуалов составляет высшую страту западных обществ. Об этом говорят многочисленные факты. Если, например, в начале века в США только 10% руководителей промышленных компаний имели высшее образование, то сегодня более 60% управленческого персонала составляют обладатели докторских степеней. Среди лиц, составляющих 1 % самых богатых американцев (доля которых в национальном богатстве США выросла с 19 до 39% только за последние 20 лет), лишь каждый пятнадцатый получает свои доходы в качестве прибыли на вложенный капитал, тогда как более половины работают на административных постах в крупных компаниях, почти треть представлена практикующими юристами и врачами, а остальную часть образуют люди творческих профессий, включая профессоров и преподавателей. Четыре из каждых пяти современных американских миллионеров не приумножили унаследованные ими активы, а заработали, состояние практически с нуля. Важно и то, что представители класса интеллектуалов демонстрируют четкую приверженность избранным ими ценностям: так, если в 1980 году только 30% детей, чьи родители получали более 67 тыс. долл. в год, заканчивали колледж, то сегодня этот показатель вырос до 80%.
В современных западных странах уверенно формируется общество, основанное на знаниях (knowledge-based societies), и это не могло не сказаться на распределении богатства не только внутри этих стран, но также и в мировом масштабе. Сегодня на 20% населения планеты, проживающего в развитых государствах, приходится 86% мирового валового продукта; еще в середине 90-х годов семь постиндустриальных держав обладали 80,4% мировой компьютерной техники, обеспечивали 90,5% высокотехнологичного производства и контролировали 97% зарегистрированных в мире патентов13 (отметим, что 80% патентов, выданных в развивающихся странах, также принадлежали гражданам постиндустриального мира). К этому времени Запад контролировал более четырех пятых мирового рынка услуг, суммарный объем сделок на котором превысил в 1992 году 1 трлн. долл. Объемы продаж за рубеж американской интеллектуальной собственности выросли с 1986 по 1995 год в 3,5 раза, а положительное сальдо торгового баланса в этой области превысило 20 млрд. долл.; к 1995 году на долю США приходилось 72% мирового рынка информационных услуг и услуг по обработке данных, емкость которого составляла в середине 90-х годов 95 млрд. долл.
Средства, инвестируемые в наукоемкие отрасли, приносят в последние десятилетия поистине фантастическую отдачу (с 1960 по 1999 год она составляла в среднем 45% в год, тогда как вложения в акции обеспечивали в среднем 13,34% годовых), следствием чего становится приток средств в финансирование соответствующих "прорывных" проектов. Если в 1995 году прямые вложения в принципиально новые технологические разработки составляли в США 6,4 млрд. долл., то в 1997 году они достигли 11,5 млрд. долл., а в 1999-м - 35,5 млрд. долл. Еще более щедро наполнялись инвестиционные фонды, финансирующие венчурные проекты: если в 1995году они привлекли около 9 млрд. долл., то в 1999-м - 56 млрд. долл., а только за первый квартал 2000 года объем привлечений составил 22,7 млрд. долл.; при этом вложения в подобные фонды обеспечивали в 1990 году среднюю доходность на уровне 2% годовых, в 1993-м - 20%, в 1996-м - 34, а в 1999-м - 147 (!)% годовых. Европейские страны также демонстрируют аналогичную динамику: в 1999 году вложения в венчурные проекты в ЕС выросли на 70%, причем в Германии, Франции, Нидерландах и Бельгии этот показатель составил более 2 раз. На протяжении последнего десятилетия институциональные и частные инвесторы в США тратили на научные исследования и разработки в среднем около 240 млрд. долл. в год, а частные компании ежегодно направляли на повышение образовательного уровня своих сотрудников около 30 млрд. долл., что эквивалентно ассигнованиям на все направления научных исследований в России, Китае, Южной Корее и на Тайване. В 1997-1999 годах США направляли на развитие всех форм образования 635 млрд. долл. в год - в два с лишним раза больше, чем на военные нужды; обоснованность подобных затрат подтверждена расчетами, показывающими, что только совершенствование высшего образования обеспечило четверть всего прироста американского валового национального продукта в XX веке.
Результатом стал беспрецедентный технологический отрыв постиндустриального мира от всех других стран и народов. Сегодня на долю США приходится 44% мировых затрат на научные разработки, в то время как на долю стран Латинской Америки и Африки - всего 1%; численность научно-технических работников на 1 млн. населения составляет в США 126,2 тыс., тогда как среднемировой показатель не превышает 23,4 тыс. В 1997 году почти три четверти всех пользователей Интернета в мире составляли американские граждане, а общая доля американцев, канадцев и жителей западноевропейских стран в данном показателе превышала 96%. Значение этого фактора становится понятным, если учесть, что в 1998 году вклад в мировой валовой продукт индустрии, сложившейся вокруг этой глобальной сети, превысил 236 млрд. долл., что сопоставимо с ВНП России в том же году. Технологический прогресс постоянно ускоряется в последние десятилетия; если для того, чтобы в каждой четвертой американской семье появился автомобиль, потребовалось 35 лет с того момента, как началось их производство, то соответствующие временные интервалы для компьютера, мобильного телефона и электронной почты составили 18,13 и 7 лет, соответственно.
Этот технологический отрыв непосредственно, на наш взгляд, сопряжен с нарастанием различий в общеэкономических показателях, характеризующих развитие тех или иных регионов планеты, отчетливо обозначившимся начиная с середины 70-х годов. Если исходить из общепринятой оценки мирового валового продукта в 24 трлн. долл. по состоянию на 1993 год, то 19 трлн. из них было создано в постиндустриальных государствах, и только 5 трлн. долл. приходится на все развивающиеся страны, где живет более 80% населения Земли. Соответственно, разница в номинальных годовых доходах граждан выросла с 5,7 тыс. долл. в 1960 году до 15,4 тыс. долл. в 1993-м и 19,2 тыс. долл. в 1999-м; таким образом, 1/5 часть человечества на одном полюсе развития присваивала в 1960 году в 30 раз больше богатств, нежели 1/5 на другом, в 1993-м - в 61 раз, а в 1999 году этот разрыв достиг 74 раз. Характерно, что это происходит в условиях, когда реальные доходы населения беднейших стран фактически не увеличились на протяжении последних 120 (!) лет, и экстраполяция этой динамики дает некоторым исследователям основание утверждать, что к середине XXI столетия этот разрыв может составить 350 раз. Согласно данным комиссии ООН, 358 богатейших в мире людей владеют сегодня состоянием, эквивалентным тому, которым распоряжаются 2,3 млрд. самых обездоленных жителей планеты, а 400 крупнейших транснациональных корпораций контролируют Уз всех основных производственных фондов, существующих в настоящее время. За 1975-1995 годы доля создаваемых в мире богатств, оказывающаяся в распоряжении 20% граждан развитых стран, возросла с 70 до 82,7%, тогда как доля беднейших 20%, населяющих "третий мир", снизилась с 2,3 до 1,4%, и надежды на улучшение сложившейся ситуации выглядят иллюзорными.
Таким образом, современная экономическая ситуация в постиндустриальном мире характеризуется рядом принципиально новых обстоятельств. Во-первых, фактически устранены сырьевые и ресурсные ограничители хозяйственного роста, а рост потребления в первую очередь приходится на использование информационных благ, а не традиционных массовых промышленных товаров. Во-вторых, все большая часть населения применяет свои способности в производстве высокотехнологичных товаров и услуг, в результате чего уменьшается зависимость от стран, остающихся производителями промышленной продукции. И, наконец, в-третьих, хозяйственный рост приобретает новое качество, когда наиболее эффективной формой накопления становится развитие людьми собственных способностей, а наиболее выгодными инвестициями - инвестиции в человека, его знания и таланты.
Таким образом, потребность западных стран в сырье и промышленных товарах, поставщиками которых выступают государства, находящиеся на индустриальной стадии развития, резко снижается. В то же время, как мы уже отмечали, основой стратегии "догоняющего" развития является импорт технологий и экспорт производимой продукции в развитые страны, что позволяет привлекать в "догоняющие" экономики валютные поступления и способствует поддержанию хозяйственного роста. Следовательно, важнейшим препятствием для осуществления "догоняющего" развития становится все возрастающая "закрытость" западного мира.
Самодостаточность западной цивилизации
Современная постиндустриальная хозяйственная система базируется на производстве и потреблении знаний. Этот факт наряду с постоянно отмечаемой "глобализацией" информационных потоков вызывает нарастающее обособление западных стран от остального мира, принимаемое во внимание гораздо реже.
Экспансия экономики знаний, во-первых, радикально сократила потребности народного хозяйства развитых стран в вещных элементах производства, особенно в сырье и материалах, и, во-вторых, кардинально изменила отношение человека к среде обитания, сделав возможным устойчивое экологическое равновесие. В результате Запад получил потенциальную возможность снизить интенсивность хозяйственного взаимодействия с другими странами и народами.
Сегодня возможности рационального использования сырья, не говоря уже о замене исчерпаемых природных ресурсов синтетическими материалами, широки как никогда ранее. Если медный кабель, проложенный по дну Атлантического океана в 1966 году, мог обеспечивать 138 параллельных телефонных вызовов, то оптоволоконный кабель, инсталлированный в начале 90-х, способен обслуживать одновременно 1,5 млн. абонентов; при этом доля стоимости материалов и энергии в затратах на изготовление медного кабеля достигала 80%, а при производстве оптоволоконного она не превышает и 10%. Согласно прогнозам компании "Спринт", к 2002 году издержки по обслуживанию трансатлантических телефонных переговоров сократятся в 17 раз по сравнению с 1998 годом, что позволит снизить стоимость телефонного разговора почти на 85%. Расширяется спектр отраслей производства, отказывающихся от использования редких ресурсов: в течение 80-х годов корпорацией "Кодак" был запатентован метод фотографирования без применения серебра; компания "Форд" объявила о создании катализаторов на основе заменителя платины; у производителей микросхем отпала потребность в золотых контактах и проводниках. В 1991-1997 годах масса промышленных изделий, представленных в американском экспорте в расчете на один доллар их цены снизилась более чем в 2 раза, тогда как за 1967-1988 годы этот показатель сократился только на 43 %116. Ожидается, что в ближайшие тридцать лет потребности стран - участниц ОЭСР в природных ресурсах из расчета на 100 долл. произведенного национального дохода должны снизиться в 10 раз - до 31 кг по сравнению с 300 кг в 1996 году117. Сегодня можно утверждать, что технологическая революция практически сняла с повестки дня проблему скорой исчерпаемости минеральных и энергетических запасов, в результате чего постиндустриальные страны живут ныне в новом мире - мире неограниченных ресурсов.
Как следствие подобных перемен, экологическая ситуация в странах Запада устойчиво улучшается на протяжении более чем двадцати лет. В последние годы в странах ЕС на природоохранные программы расходуется от 4,2 до 8,4% ВВП, и эта тенденция обнаруживает устойчивый рост. Современные технологии устраняют из отходов производства и выбрасываемых газов до двух третей NО(2) и трех четвертей SO(2), что позволит к 2010 году снизить долю стран Северной Америки в общемировом объеме вредных выбросов в атмосферу с сегодняшних 26,7 до 21,9%. США стали в 1996 году единственной страной, полностью прекратившей производство озоноразрушающих веществ, а доля стран - членов ОЭСР в мировом объеме выбросов углекислого газа в атмосферу на протяжении последних тридцати лет остается фактически стабильной. При этом большинство европейских стран направляют от 0,5 до 1 % своего валового национального продукта на развитие международных программ по защите окружающей среды, что составляет около 60 млрд. долл. в год.
В это же время развитие постиндустриального хозяйства, во-первых, повысило степень его самообеспеченности и, во-вторых, переориентировало торговые и инвестиционные потоки, ранее направлявшиеся в "третий мир", на наиболее высокоразвитые государства. Результатом становится реальное "замыкание" западного мира в себе самом.
Обладая технологиями глубокой переработки вторичного сырья, постиндустриальный мир контролирует сегодня не меньший объем ресурсов, нежели развивающиеся страны. В середине 90-х годов в США было восстановлено из отходов 70 млн. т стали, 3,5 млн. т алюминия, 1,45 млн. т меди, 1 млн. т олова, 22,5 тыс. т титана и много другого минерального сырья; доля вторично получаемых материалов в общем потреблении определенного вида сырья составила по указанным позициям 68,5, 40,0, 38,6, 61,5 и 49,0%, соответственно. В то же время основные центры промышленного производства также остаются сосредоточенными в постиндустриальных странах, и в 90-е годы объемы продаж дешевой азиатской техники на рынках США и Европы стали снижаться, а предложение качественной отечественной продукции - расти. В нынешней ситуации в Техасе, где доходы фермеров относятся к наиболее высоким среди сельскохозяйственных работников мира, производится более дешевая пшеница, чем в Нигерии, а производительность труда голландских крестьян даже по данным официальной статистики в 100 раз выше, чем в России. На протяжении последних десятилетий постиндустриальные страны стали крупнейшими экспортерами не только промышленной, но и сельскохозяйственной продукции, в том числе, например, арахиса и сои - традиционных предметов импорта из беднейших стран Африки и Азии.
Как следствие, быстро растущие объемы товарных потоков концентрируются в границах постиндустриального мира. Если в 1953 году передовые индустриальные державы направляли в страны того же уровня развития 38% общего объема своего экспорта, в 1963 году эта цифра составляла уже 49%, в 1973-м - 54, то в 1990-м она достигла 76 %. Если, например, в 1959 году доля африканских стран во французском экспорте составляла 28,2%, а оттуда Франция получала 20,3% импорта, то к середине 80-х соответствующие показатели составляли 7,8 и 5,9%. Напротив, двусторонние торговые и инвестиционные потоки между ЕС и США выросли за последние тридцать лет в 5 раз и в 1990 году превысили 1 трлн. долл. В результате в 1997 году только 5% торговых потоков, начинающихся или заканчивающихся на территории одного из государств - членов ОЭСР, выходили вовне этой совокупности стран, а из развивающихся стран постиндустриальные державы импортируют сегодня товаров на сумму, не превышающую 1,2% их суммарного ВНП. При этом следует заметить, что хотя в торговле между отдельными постиндустриальными государствами и существуют дисбалансы, в целом торговля стран "семерки" с остальным миром вполне сбалансирована: при экспорте в 1999 году в более чем 5 трлн. долл. отрицательное сальдо торгового баланса составляет всего 28 млрд. долл., то есть чуть более 0,5% экспорта, или менее 0,1% ВНП развитых стран. Следует также отметить, что весь регион Юго-Восточной Азии (10 стран АСЕАН, Япония и Южная Корея вместе взятые) имеет торговый оборот с другими странами на 13% меньший, чем США, и на 16% меньший, чем Европейский Союз.
Внутренние противоречия модели "догоняющего" развития
К концу XX столетия стало очевидно, что расцвет западных обществ, основанных на либеральной традиции, во многом обусловлен естественным ходом их эволюции. С этой точки зрения понятна и причина неудач, как стран социалистического лагеря, так и развивающихся государств, которые никогда не могли добиться естественности и самодостаточности в своем развитии.
XX век явил миру две модели "догоняющего" развития. Одна из них - сугубо индустриальная, представленная опытом СССР 30-х годов, Германии 30-х и 40-х, стран социалистического лагеря 50-х и 60-х годов. Другая модель в той или иной мере копировала черты постиндустриального развития западных обществ; этой модели следовали Япония в 70-е и 80-е годы и государства Юго-Восточной Азии в 80-е и 90-е. Обе эти модели заключали в себе фундаментальный конфликт между самодостаточностью и естественностью развития, конфликт, не порождавший конструктивного решения, а препятствовавший успешному воплощению в жизнь поставленных целей.
В первом случае, где доминировал (в основном по идеологическим или политическим причинам) принцип опоры на собственные силы, самодостаточная экономика вызывала автаркию, поддерживавшуюся ужесточением авторитарных режимов. Это приводило к использованию жестких мобилизационных мер, активизировало если не открытый протест, то социальную апатию и, в конечном счете, воплощалось в отсталой стагнирующей хозяйственной системе, неспособной к конкуренции с рыночными экономиками.
Во втором случае, где некоторая открытость сочеталась с принципами ускоренного развития, стремление использовать западный опыт воплощалось в масштабных технологических и организационных заимствованиях вкупе с явной ориентацией на внешние рынки в их качестве поставщиков капитала и неисчерпаемых потребителей готовой продукции. В этом варианте модели гораздо большая естественность развития, не требовавшая жесткого политического давления, не могла, тем не менее, компенсировать зависимости от внешних факторов слабой восприимчивости к новым тенденциям в развитии постиндустриального мира. Учитывая, что значительных успехов достигли в последние десятилетия именно те страны, которые следовали второй модели, мы сосредоточим внимание прежде всего на противоречиях того типа "догоняющего" развития, который был реализован в Японии, странах Юго-Восточной Азии и Китае.
Мы рассмотрим в этой главе шесть таких противоречий и групп порождающих их обстоятельств.
Первая из них заключается в явной односторонности индустриального развития всех "догоняющих" стран. Так, в государствах советского блока или нацистской Германии доминировали либо военный сектор, либо тяжелая промышленность, достижения которых не отражались позитивным образом на благосостоянии народа. В Японии же, и в еще большей мере в странах Азии, каждому исследователю бросается в глаза опережающее развитие машиностроения и электроники. Массово приобретая американские и европейские патенты, японские и азиатские производители увеличивали выпуск относительно недорогих товаров повседневного спроса, Такой ход индустриализации можно было бы считать весьма успешным, если бы не очевидная неспособность внутреннего рынка этих "догоняющих" стран поглотить производимую ими товарную массу. Известно, что уже в конце 60-х годов, когда в Южной Корее эксплуатировалось не более 165 тыс. легковых автомобилей, там был введен в действие завод, рассчитанный на производство 300 тыс. автомашин в год; в 80-е годы производство электронной техники в Сингапуре, Малайзии и Гонконге стабильно превышало потребности внутреннего рынка в 6-7 раз, а возводимые в этих странах объекты недвижимости на 60-70% приобретались иностранными инвесторами. Вполне очевидно, что ускоренная индустриализация не могла не требовать концентрации основных усилий "догоняющих" стран на некоторых определенных направлениях, однако не менее очевидны возможные негативные последствия такой стратегии.
Вторая важная группа обстоятельств связана с недопотреблением населения, обусловленным индустриальным типом "догоняющего" развития и создающим, по сути, непреодолимое препятствие для становления емкого внутреннего рынка. Известно, что развивающиеся страны, встававшие на путь "догоняющего" развития, имели низкий уровень материального благосостояния населения. Как правило, все они переходили к политике ускоренного индустриального роста в условиях, когда величина валового национального продукта не превышала 300 долл. на человека в год. В Малайзии он составлял не более 300 долл. в начале 50-х годов, в разрушенной войной Корее - около 100 долл. в конце 50-х, на Тайване - 160 долл. в начале 60-х, в Китае, двинувшемся по пути преобразований в 1978 году, - 280 долл., а во Вьетнаме уровень в 220 долл. был достигнут лишь к середине 80-х.
Именно низкий уровень доходов населения оказывался одним из условий ускоренной индустриализации, и для ее осуществления приходилось сдерживать подъем этого уровня. В середине 90-х годов, когда в развитых странах среднечасовая заработная плата промышленного рабочего составляла от 12 до 30 долл., в Корее и Сингапуре труд высоквалифицированного специалиста оплачивался из расчета не более 7 долл., а в Малайзии - 1,5 долл. в час. В Китае и Индии в это же время рабочие получали около 3, а во Вьетнаме - не более 1,5 долл. в день. Однако большинство исследований по проблемам современной конкуренции свидетельствует о том, что "компании, единственным преимуществом которых выступают низкие издержки производства, очень редко смещают с доминирующих позиций прежних лидеров [той или иной] отрасли"; это правило, на наш взгляд, в полной мере применимо не только к отдельным компаниям, но и к целым государствам. Развивающиеся страны не могут закрепиться на рынках постиндустриальных держав лишь на основе относительного примитивизма своей экономики; в то же время, не закрепляясь на этих рынках, они не способны получить стимулов для дальнейшего прогресса.
Третья группа обстоятельств, мимо которых также нельзя пройти в рамках нашего анализа, связана с преобладанием в "догоняющих" экономиках экстенсивных факторов развития, что существенно тормозит их хозяйственный прогресс. Выше мы подчеркивали, что стабильное развитие постиндустриальных держав в 90-е годы происходит на фоне нарастающего потребления их гражданами материальных и информационных благ и устойчивого снижения доли накопления в национальном доходе. В то же время в Юго-Восточной Азии имеет место диаметрально противоположная тенденция. Несмотря на и без того низкий уровень валового национального продукта на душу населения, страны региона были вынуждены значительную его часть направлять на развитие производства, так как индустриальный рост немыслим без пропорционального увеличения объема используемых ресурсов. В результате даже на относительно продвинутой стадии индустриализации, в начале 90-х годов, норма сбережений составляла на Тайване 24%, в Гонконге - 30, в Малайзии, Таиланде и Южной Корее - по 35, в Индонезии - 37, в Сингапуре - 47%, а в Китае доходила, по некоторым данным, до фантастического уровня в 50% валового национального продукта.
Но низкие доходы населения и высокая норма сбережения были не единственными источниками впечатляющего индустриального прорыва стран, взявших на вооружение доктрину "догоняющего" развития. Как и в любой аграрной стране, развивающееся промышленное производство предъявляло спрос на дополнительные рабочие руки, рекрутировавшиеся из среды крестьян и ремесленников. Рост доли промышленности в валовом национальном продукте сопровождался, что характерно, почти таким же повышением доли занятых в индустриальных отраслях в общей численности активного населения. В Сингапуре с 1966 по 1990 год этот показатель вырос с 27 до 51 %; в Южной Корее с начала 60-х по начало 90-х годов он повысился с 22 до 48%; на Тайване - с 17% в 1952 году до 40 в 1993-м. Параллельно в общей численности работающих росла доля женщин, а также повышалась продолжительность рабочего дня. В результате в Южной Корее и на Тайване в первой половине 90-х годов средняя продолжительность рабочего времени в индустриальном секторе достигала почти 2,5 тыс. часов в год, в то время как в большинстве европейских стран она законодательно была ограничена 1,5 тыс. часов.
Способствуя впечатляющим достижениям стран Юго-Восточной Азии на первом этапе их индустриального прорыва, такой характер численной экспансии промышленного рабочего класса формировал устойчивую зависимость местных экономик от низкого уровня цены рабочей силы; как следствие, когда в середине 90-х годов доходы населения стали расти, хозяйственные системы этих стран потеряли важнейшее свое конкурентное преимущество и оказались на пороге кризиса.
Все это говорит о том, что, несмотря на широкое использование технологических заимствований из постиндустриальных стран, азиатские экономики развивались вплоть до кризиса 1997 года исключительно экстенсивными методами. Если сравнить вклад фактора производительности в общую динамику роста валового национального продукта в различных странах в 50-е - 70-е годы, можно увидеть, что на Тайване при средних темпах роста в 9,4% посредством повышения производительности обеспечивалось лишь 2,6% прироста ВНП в год, в Южной Корее при темпах роста ВНП в 10,3% - всего 1,2%, в Сингапуре при ежегодном росте в 8,7% - только 0,2, тогда как во Франции эти показатели составляли 5,0 и 3,0%, соответственно.
Таким образом, несмотря на целый ряд фундаментальных различий, существующих между странами, которые предпочли первый, замкнутый, или второй, относительно открытый внешнему миру, пути "догоняющего" развития, методы, применяемые ими для ускорения индустриального прогресса, оставались весьма сходными. Поэтому мнение П.Кругмана, отмечающего, что "молодые индустриальные страны Азии, так же, как Советский Союз в 1950-е годы, добились быстрого роста главным образом за счет поразительной мобилизации ресурсов; их прогресс, как и развитие СССР в период высоких темпов роста, стимулировался в первую очередь небывалым увеличением затрат труда и капитала, а не повышением эффективности производства", следует признать объективно отражающим основное различие между постиндустриальным типом прогресса и практикой "догоняющего" развития.
Четвертая группа обстоятельств, существенно обостривших проблемы "догоняющих" стран, сопряжена с масштабным импортом капитала, сопровождавшим этот тип развития с его первых шагов. Еще в 50-е и первой половине 60-х годов США оказывали Южной Корее и Тайваню массированную экономическую помощь, размер которой составлял, соответственно, 5-6 и 10% валового национального продукта этих стран. Впоследствии приток западного капитала стал возрастать на коммерческой основе и оказался (особенно в 80-е и начале 90-х годов) столь активным, что прежние займы возвращались из новых, а инвесторы скупали ценные бумаги восточноазиатских компаний, подчас не анализируя даже детально их финансового положения. Безусловно, сами по себе иностранные инвестиции не могут и не должны рассматриваться как негативное явление; напротив, они представляют собой наиболее эффективный инструмент перенесения постиндустриальных производственных технологий в "третий мир". Однако в странах, вставших на путь "догоняющего" развития, экспансия иностранных инвестиций нередко становится причиной усугубления односторонности их экономики. С самого начала ускоренного развития Юго-Восточная Азия стала превращаться в сборочные цеха международных корпораций; известно, например, что в 80-е годы количество произведенных в Южной Корее компьютеров выросло в 20 раз, однако 95% из них было произведено по лицензиям; стоимость отечественных комплектующих не превышала 15%, а все установленное на них программное обеспечение было импортировано из-за рубежа. Обратной стороной иностранных инвестиций становится чудовищная зависимость от поставок комплектующих и технологий: к 1995 году импорт десяти новых индустриальных стран Азии составил 748 млрд. долл., что на 12 млрд. долл. превосходило импорт ЕС.
Путь, избранный в Юго-Восточной Азии, не только не предполагал постепенной переориентации на собственные силы, а, напротив, требовал все больших дополнительных инвестиций, и до поры до времени их приток нарастал. Только с 1987 по 1992 год объем прямых иностранных капиталовложений в малазийскую экономику вырос почти в 9 раз, в тайскую - от 12 до 15, в индонезийскую - в 16 раз. Поступление в эти страны гигантских средств (а темпы роста иностранных капиталовложений в 80-е и 90-е годы устойчиво превышали темпы роста валового национального продукта) делало фактически излишним повышение эффективности производства, ибо нарастал импорт технологических новшеств из-за рубежа. Как следствие, уже в середине 90-х годов наметилось снижение темпов роста, но для большинства инвесторов это прошло незамеченным: прямые капиталовложения иностранных компаний в страны региона за один лишь 1996 год составили 93 млрд. долл., увеличившись за пять предшествующих лет более чем в 3 раза.
Весьма характерно в этой связи и "головокружение от успехов", распространившееся в странах региона. Япония, Сингапур, Гонконг и Тайвань, ставшие лидерами "догоняющего" развития, настолько уверовали в правильность своей политики, что продолжали наращивать свои инвестиции даже тогда, когда рискованность этой практики стала очевидной. Это приводило к значительной переоцененности всех национальных активов и способствовало искусственному завышению спроса на землю, недвижимость и товары длительного пользования. В такой ситуации проблема эффективности производства отступала на задний план, а на авансцену выходили количественный рост, производство ради производства, расширение которого зависело от дополнительных инвестиций. Возник заколдованный круг, который рано или поздно должен был разомкнуться.
Важно также отметить, что на протяжении 90-х годов существенно менялась композиция инвестиций, направляемых в развивающиеся страны: в 1996 году, несмотря на бурное развитие фондовых рынков, суммарные капиталовложения в акции и коммерческие кредиты оказались меньше, чем прямые иностранные инвестиции; таким образом, постиндустриальный Запад перешел от политики извлечения спекулятивно высоких прибылей на развивающихся рынках к экспансии производственной деятельности. С этого момента промышленное развитие восточноазиатских стран в значительной мере стало развитием потенциала западных компаний, действующих в этих странах.
Пятая группа факторов, определивших несамодостаточность "догоняющего" развития, представляется нам особенно важной, поскольку под их влиянием сложилась зависимость "догоняющих" стран от экспорта собственной продукции. Концепция ориентированности на внешние рынки была и остается одной из основ азиатской модели индустриализации. Между тем она обладает как минимум двумя принципиальными недостатками. С одной стороны, исповедующие эту концепцию страны оказываются чрезвычайно уязвимыми со стороны изменений спроса на западных рынках; классический пример такой уязвимости дают последствия резкого сокращения спроса на сырьевые ресурсы в первой половине 80-х годов, жестоко ударившего по экономикам большинства стран "третьего мира" и предопределившего новый облик мировой хозяйственной системы в последние годы XX века.
С другой стороны, возникает потребность в жесткой протекционистской политике, в результате чего не только могут значительно завышаться внутренние цены (так, в конце 80-х годов цены на продовольственные товары были в Японии в среднем в 20 (!) раз выше, чем в США, что обходилось японским потребителям в 40 млрд. долл. ежегодно), но практикуется и откровенный демпинг на мировых рынках, призванный обеспечить прочность позиций для товаров той или иной страны на рынках постиндустриальных держав. Между тем в 90-е годы подобная политика перестала приносить плоды, так как поддержание высоких объемов экспорта требовало, во-первых, дополнительных (и притом малопроизводительных) инвестиций и, во-вторых, существенно повышало зависимость от изменений мировой конъюнктуры.
В результате "догоняющие" страны создают ситуацию, когда параметры их развития коренным образом отличаются от параметров "догоняемых" стран. В самом деле: доля продукции, поставляемой на экспорт постиндустриальными государствами, составляет не более 7-8% их ВНП, в то время как в Китае это 21,2%, в Индонезии - 21,9, на Филиппинах - 24,4, в Южной Корее - 26,8, в Таиланде - 30,2, на Тайване - 42,5, в Малайзии - 78,8%. Однако поистине фантастического уровня достиг этот показатель в Гонконге и Сингапуре, где он составил 117,3 и 132,9%, соответственно. Возведенный в абсолют, принцип экспортной ориентированности развивающихся экономик привел к тому, что в 80-е годы экономический рост Южной Кореи и Тайваня на 42 и 74%, соответственно, был обусловлен только американскими закупками промышленной продукции этих стран; для Бразилии американский импорт обеспечивал более половины, а для Мексики - почти 85% положительного сальдо торгового баланса.
Очевидно, что зависимость развивающихся стран от постиндустриального мира принимает вопиюще непропорциональный характер. Доля экспортных товаров этих стран, поставляемых в США, Западную Европу и Японию, колеблется, как правило, в пределах от 45 до 60%, в то время как в торговом обороте Франции и Италии доля экспорта в развивающиеся государства составляет 4,3%, Германии - 5,5, Великобритании - 7,7, США - 16,3, и только Япония поддерживает этот показатель на значительно более высоком уровне - 30,4%. Таким образом, в современных условиях потеря развивающихся рынков оказалась бы для постиндустриальных стран гораздо менее болезненной, чем сокращение поставок в Европу и США для "догоняющих" государств. Это и обнаружилось на практике в середине 90-х годов: если в 1995 году объем экспорта из Южной Кореи вырос более чем на 30%, из Малайзии - на 26, из Китая - на 25, а из Таиланда - на 23%, то соответствующие показатели в 1996 году составили уже 4,2, 4,0, 1,5 и 0,5%. В то же время оставалась исключительно большой их зависимость от поставок патентов и комплектующих; результатом стало финансирование промышленного развития за счет покрытия дефицита из долговых источников, а это свидетельствовало о близком и неизбежном кризисе. К 1996 году текущий дефицит платежного баланса стран Юго-Восточной Азии достиг 36,5 млрд. долл., увеличившись в течение одного года более чем на 10%, из которых почти две трети приходилось на долю Южной Кореи.
К середине 90-х годов хозяйственное развитие "догоняющих" стран, будь то государства Юго-Восточной Азии, страны Латинской Америки или экономики Восточной Европы, со всей отчетливостью продемонстрировало, что оно в полной мере зависит от импорта западных технологий и капитала и экспорта собственной продукции в постиндустриальные страны. Таким образом, даже апологеты "догоняющего" развития стали убеждаться, что догнать развитой мир можно настолько быстро и продвинуться на этом пути можно настолько далеко, насколько это будет угодно самому развитому миру.
И, наконец, шестая группа обстоятельств, важных в контексте этой главы, определяет абсолютную технологическую, интеллектуальную и культурную зависимость "догоняющих" стран от постиндустриального мира. Все эти страны имеют отрицательное сальдо в балансе торговли технологиями с Западом. Зачаточное состояние среднего класса не может служить основой для формирования социального слоя, в котором образованность воспринималась бы в качестве значимой ценности, а стремление к творчеству становилось бы настоятельной потребностью, как в постиндустриальных обществах. Хотя в Японии или Южной Корее почти все дети посещают сегодня школу, это остается, скорее, данью традиции, нежели диктуется внутренними мотивами; иначе чем объяснить, что 60% высших менеджеров американских компаний имеют докторские степени, а 30% японских управляющих даже не учились в колледже? В то же время в Китае и Индонезии только 45-50, а в Таиланде - менее 40% молодежи учится в средней школе. Более того; если во Франции 44% выпускников школ поступают в высшие учебные заведения, а в США этот показатель достигает 65%, то в Малайзии он не поднимается выше 12%; в результате в вузах обучается не более 5% молодежи в возрасте от 20 до 24 лет.
Таковы основные причины, обусловливающие несамодостаточность модели "догоняющего" развития, делающие ее внутренне противоречивой, неспособной вывести страны, взявшие ее на вооружение, из-под диктата постиндустриальных держав. Несколько особняком в этом ряду стоит еще одно важное обстоятельство, общее для всех "догоняющих" стран. Оно одновременно и проистекает из всех шести названных позиций, и обусловливает их; поэтому мы не можем поставить его в один ряд с ними и исследовать вне контекста развития каждой страны. Речь идет о совершенно особенной роли государства, неизбежно участвующего в любой мобилизационной схеме развития.
Роль государства
Роль этого фактора настолько велика, что в 80-е годы на Западе было введено в оборот понятие "developmental state", призванное обозначить государство, проповедующее и обеспечивающее ускоренное развитие. Однако уже к середине 90-х стало очевидно, что теоретические конструкции, выстраиваемые вокруг этого понятия, не дают ответа на многие вопросы, в том числе и такие принципиальные, как: какие сектора экономики в наибольшей мере выигрывают в рамках данной модели, на какие социальные слои должна опираться подобная государственная машина и, наконец, способна ли она обеспечить переход к естественному, самовоспроизводящемуся развитию, не предполагающему искусственной стимуляции.
В последние годы все чаще отмечается, что, сколь бы активными ни были усилия государства, направленные на обеспечение быстрого хозяйственного роста, "ни одна страна в мире еще не добивалась подлинного развития на пути осуществления отдельных проектов"; мы также полагаем, что современное постиндустриальное общество может сложиться лишь на путях естественного, если угодно - гармоничного, хозяйственного прогресса, идущего параллельно с изменением социальных отношений и мотивов человеческой деятельности, и, таким образом, оно формируется эволюционным путем, а не может быть построено по плану, заранее предложенному единым хозяйствующим центром.
Практика показывает, что вмешательство государства в экономику развивающихся стран происходило по целому ряду направлений. Именно государство, находясь у истоков "догоняющего" развития, определяло важнейшие приоритеты хозяйственной политики; именно оно, применяя как ограничения, так и субсидии, в значительной мере вмешивается в дела частных компаний, изменяя реальные соотношения цен и искусственно выдвигая на первый план те или иные конкретные отрасли промышленности или программы развития. Достаточно вспомнить, как в начале 60-х годов министерство внешней торговли и промышленности Японии создало объединение, в которое вошли такие гиганты, как Sony, Hitachi, Toshiba, NEC и Mitsubishi, и выдало новому консорциуму гигантский льготный кредит, что стало началом японской компьютерной индустрии. Именно государство поощряло недопотребление, либо инициируя приток средств населения в контролируемые им банки, либо запуская политику управляемой инфляции, снижавшей покупательную способность населения. Так, в Индонезии с 1990 по 1995 год номинальный размер минимальной заработной платы рос на 10% в год, но ее долларовый эквивалент оставался практически неизменным, составляя 30 центов в час; нечто похожее имеет место и в Китае.
Государство более всего было ответственно за экстенсивные методы индустриального развития, проповедовавшиеся в Азии. Достаточно вспомнить, что корейское правительство осознанно проводило политику дотирования крупнейших предприятий, несмотря на низкую эффективность их деятельности: к примеру, в начале 80-х годов более 70% всех кредитных ресурсов направлялось в несколько крупнейших корпораций, отличавшихся минимальной рентабельностью (в 1988 году при объеме продаж в 32 млрд. долл. прибыль Samsung составила всего 439 млн. долл., что соответствует уровню рентабельности в 1,5%); на Тайване в 80-е годы кредиты на развитие экспортных производств выдавались под проценты, которые были вдвое ниже межбанковской ставки и почти в четыре раза ниже средней цены кредитов, сложившейся на рынке. Государство стимулировало приток иностранных инвестиции, и оно же предпринимало меры по ограничению свободной конкуренции на внутренних рынках. Наконец, государство создало огромную малоэффективную бюрократию (в относительно благополучной Японии, например, на 170 тыс. фермеров приходится 420 тыс. управленческих работников низового уровня и 90 тыс. персонала министерства по делам сельского хозяйства и рыболовства), которая сплошь и рядом оказывается тормозом хозяйственного развития или прямой угрозой экономической безопасности страны (достаточно вспомнить пример организации целой сети полугосударственных компаний в Индонезии, позволившей семье президента Сухарто сколотить самое большое состояние в Азии, достигающее, по некоторым оценкам, 40 млрд. долл.). Кризис, начавшийся в странах региона в 1997 году, в гораздо большей мере, чем о чем-либо другом, свидетельствовал о неэффективности и нежизнеспособности этатистской модели индустриального прогресса, казавшейся оптимальной еще несколько лет тому назад.
В заключение следует повторить: постиндустриальное общество не может быть построено; единственным путем его формирования является эволюционное развитие, происходящее на собственной основе, причем важнейшим его компонентом является раскрытие личностного потенциала граждан, достигших высокого уровня материального благосостояния.
Там, где постматериалистические ценности приносятся в жертву индустриальному развитию, такое общество также не может появиться на свет. Драматизм же современной ситуации заключен в том, что ни одна из стран, способных сегодня двинуться по пути "догоняющего" развития, не может самостоятельно выработать и контролировать те объемы информации и знания, опираясь на которые идут вперед страны Европы и США, а десятилетия заимствования новых технологий не порождают технологических прорывов. Догнать постиндустриальное общество индустриальными методами невозможно.
Заключение
Достижения постиндустриальных обществ очевидны и бесспорны. Впервые в истории человечества возникает хозяйственная система, для которой основным ресурсом становятся информация и знания; на этой основе радикально сокращается негативное воздействие хозяйственного прогресса на среду обитания людей. Для большинства населения западного мира исчезает необходимость постоянно бороться за поддержание достигнутого жизненного уровня; в обществе утверждается развитая система социальных гарантий. Формируется новая система общественных отношений, в которой основными критериями отнесения человека к высшему или низшему классу постиндустриального социума являются его творческий потенциал, личные способности к усвоению знаний, оперированию информационными потоками.
В то же время успехи постиндустриальных обществ, возвысившие значимость творчества и знаний, резко обесценили не только все ранее известные материальные факторы производства, но и массовые потребительские блага. Возможности безграничного потребления информации и знаний создали постиндустриальным государствам бесконечно емкий рынок, но в то же время существенно сократили емкость рынков для продукции развивающихся стран. Начиная с середины 80-х годов государства "третьего мира" стали реципиентами иностранных промышленных производств, сборочными цехами международных корпораций. При этом все они попали в положение, из которого нет и не может быть выхода на "столбовую дорогу" постиндустриального прогресса. Производя и поставляя в "первый мир" массовые промышленные товары, развивающиеся страны используют для их создания дешевые ресурсы и рабочую силу, находящуюся в их распоряжении; следовательно, они вывозят товары, количество которых сокращается прямо пропорционально объему экспорта, и при этом поддерживают доходы своих работников на относительно низком уровне, сохраняющем их конкурентоспособность.
Напротив, постиндустриальные государства экспортируют в первую очередь информационные и знаниеемкие продукты, высокотехнологичное оборудование и патенты, то есть передают "третьему миру" неисчерпаемые ресурсы, количество которых в самом постиндустриальном мире не уменьшается - как бы ни увеличивался их экспорт. Более того; производство подобных благ требует постоянного совершенствования квалификации работников и, следовательно, предполагает рост их материального и духовного потребления. Глобализация стала весьма эффективным инструментом установления единых общемировых стандартов производства; тем самым она вызвала у развивающихся стран необходимость постоянно подстраиваться под нужды постиндустриального мира и, следовательно, все интенсивнее экспортировать свои товары, обменивая их на новые информационные технологии.
Безусловно, в любой стране, в том числе и в постиндустриальной, существует и модернизируется индустриальный сектор хозяйства. Это дает нам основания говорить о возможности "догоняющего" развития, сокращающего разрыв именно в этой области по мере того, как прежнее малоэффективное индустриальное производство в развивающихся странах становится более совершенным на основе применения передовых технологий. Однако отсюда следуют два очевидных вывода: с одной стороны, сокращение разрыва возможно, но устранение его нереально; с другой - даже сокращение разрыва может быть осуществлено только при активном заимствовании технологических достижений развитых стран. Таким образом, накануне XXI века идеологи "догоняющего" развития должны наконец понять, что название отстаиваемых ими теорий происходит от слова "догонять", а не "догнать".
В подобной ситуации страны "третьего мира" оказываются перед сложным выбором. Одна из возможностей заключается в том, чтобы пойти по пути копирования достижений западных обществ. В таком случае велика вероятность, что эти государства получат поддержку постиндустриального мира, интегрируются в структуры постиндустриальной цивилизации и хотя вряд ли "догонят" наиболее развитые страны в обозримом будущем, тем не менее обеспечат себе устойчивое развитие, социальную стабильность и высокую степень безопасности от внешних и внутренних конфликтов. Наиболее ярко такая тенденция проявилась в Европе, где члены Европейского Союза активно инкорпорируют в свои ряды бывшие социалистические государства; менее заметна она в Юго-Восточной Азии, где быстро развивающиеся страны хотя и все более явно движутся в фарватере США и Японии, тем не менее не вступают в наднациональные организации, подобные ЕС. В случае движения по такому пути развивающиеся страны de facto обменивают свой суверенитет на экономическое развитие, передавая его наднациональным структурам постиндустриального мира и получая от них мощный толчок, активизирующий хозяйственный прогресс.
Другую возможность демонстрируют те развивающиеся страны, которые, наблюдая нарастающую неравномерность мирового развития и стремясь противостоять давлению со стороны постиндустриальных держав, избирают политику опоры на собственные силы и решаются идти путем возрастающей самоизоляции. Изоляционизм, как правило, порождает тоталитарные режимы, усиливает роль военных и повышает расходы на непроизводительные нужды - от самообогащения правителей до борьбы с собственным народом. Рано или поздно такие страны заходят в экономический тупик, разрушают свой человеческий потенциал и не вызывают в этой связи ничего, кроме жалости и сочувствия.
Исторической миссией постиндустриального общества является приобщение развивающихся стран к современным стандартам производства и современному уровню жизни. Развитые государства могут решить эту задачу, так как располагают для этого гигантскими материальными и информационными ресурсами. Развитые государства должны решить эту задачу, так как дальнейшая поляризация в современном мире породит множество не только социальных, но и экологических проблем, угрожающих самому существованию человечества. Опасности, исходящие от разделенности цивилизации на богатые и бедные страны, ничуть не меньше тех, что исходят от народа, разделенного на противостоящие социальные группы. В 1962 году в речи, произнесенной в Американском университете, президент Дж.Ф. Кеннеди сказал: "Если свободное общество не сможет помочь тому множеству людей, которые сегодня бедны, оно не сможет спасти и тех немногих, кому выпало стать богатыми". Однако средством помощи, о которой говорил Дж.Ф. Кеннеди, в современных условиях может стать непосредственное распространение юрисдикции постиндустриального мира на развивающиеся страны.
Мы не будем в этих заключительных ремарках подробно оценивать положительные и отрицательные стороны различных вариантов подобной интеграции; отметим лишь, что последние несколько десятилетий показывают нам пример взвешенного и сбалансированного подхода, представленный историей Европейского сообщества. В рамках объединенной Европы сегодня на практике воплощается модель постепенной экспансии постиндустриального мира. На первых ее этапах важнейшей задачей остается гармонизация отношений между самими развитыми государствами, что может быть осуществлено только по мере взаимопроникновения их культур, унификации норм права и законодательства, формирования лояльности отдельных наций друг к другу, осознания конгломерата относительно разнородных стран как объединенной единой великой миссией общности.
Затем начинается внешняя экспансия, которая в данном случае осуществляется согласно строгим правилам. Во-первых, Европейский Союз обладает всеми атрибутами суверенного государства: парламентом, исполнительной комиссией и верховным судом; в ближайшем будущем может последовать создание совместных вооруженных сил и принятие единого гражданства. Во-вторых, прерогативы национальных правительств уже сегодня подчинены единой политике; лучше всего это прослеживается на примере процесса перехода к единой европейской валюте, в ходе которого правительства и центральные банки стран-участниц предприняли ряд согласованных мер, часть из которых не вполне соответствовала их национальным интересам. Только имея практику принесения национальных интересов в жертву интересам сообщества, можно требовать такого же типа поведения от других стран; и нельзя не отметить, что США вряд ли станут центром подобного же объединения, так как никогда не были замечены ведущими себя схожим образом. С этих позиций страны ЕС формулируют условия вступления новых кандидатов; важнейшим из них является de facto отказ от элементов суверенитета в пользу единых европейских структур, переход на единую валюту, унификация таможенного и экономического законодательства, допущение свободной конкуренции на всем едином хозяйственном пространстве. Приобщение к постиндустриальной цивилизации, получение прав граждан ЕС, доступ к экономическому потенциалу единой Европы "покупается" утратой части прав национального государства. Важнейшим позитивным элементом европейского опыта мы также считаем расширение Союза не столько за счет стран, с которыми у его членов существуют наиболее тесные экономические отношения (в таком случае Алжир и Марокко были бы гораздо ближе к вступлению в ЕС, чем, скажем, Эстония или Словакия), сколько за счет государств, тяготеющих к большинству западноевропейских наций в силу особенностей своей истории и культуры. Мы считаем возможным еще раз повторить, что пример Европейского Союза представляется нам оптимальным путем распространения постиндустриальных тенденций на относительно близкую периферию.
В начале нашей книги мы рассматривали различные теории ускоренного социального прогресса и отмечали среди них концепцию, по иронии судьбы получившую название "депендьентизма". Ее сторонники утверждали, что страны "периферии" зависимы в своем развитии от государств "центра", так как в течение столетий последние искусственно замедляли развитие первых. С подобным тезисом можно соглашаться или не соглашаться, однако следовало бы в заключение обратить внимание на то, что эра подлинного, а не потенциального, "депендьентизма" находится не позади, а в будущем; именно в XXI веке развивающиеся страны в полной мере ощутят свою зависимость от постиндустриальной цивилизации, зависимость, которую не смогут отменить или преодолеть никакие внутренние усилия, направленные к обеспечению "догоняющего" развития.
Этот вывод хотелось бы проиллюстрировать следующим примером, в котором, на наш взгляд, находит отражение ситуация, сложившаяся в мире к концу XX столетия. Технологические достижения сделали постиндустриальные страны подобными катеру, уверенно движущемуся по течению реки, олицетворяющей прогресс. Развивающиеся государства похожи на гребные лодки, и любое движение вперед дается им неизмеримо труднее, причем у них есть три варианта движения. Во-первых, они могут попросить команду катера взять их на буксир, и в этом случае они двинутся фактически с той же скоростью, не приближаясь к развитым странам, но и не отставая от них; возможно, что дополнительные усилия будут способствовать даже сокращению разрыва, но, как мы отмечали выше, не его устранению. Во-вторых, они могут продолжить движение в том же направлении, что и цивилизованный мир, однако, опираясь на собственные силы; в таком случае через некоторое время они, безусловно, окажутся на том месте, где недавно был моторный катер, но сам он давно уже скроется за излучиной реки. И, наконец, в-третьих, они могут избрать противоположный путь и, гордясь своими особенностями и спецификой исторического опыта, повернуть против течения; в этом случае они будут оставаться на месте или идти вспять, полностью теряя надежду на сколь либо оптимистичное будущее. Какой из этих вариантов развития представляется предпочтительным, вряд ли стоит объяснять.
Владимир Мау
Посткоммунистическая Россия в постиндустриальном мире: проблемы догоняющего развития Отправной точкой для нашего анализа является достаточно очевидный тезис о том, что в последней трети ХХ века СССР столкнулся с кризисом индустриальной системы и в настоящее время перед Россией стоит задача продвижения в направлении постиндустриального общества. Поскольку же имеет место существенное технологическое и экономическое отставание России от наиболее передовых стран (что измеряется показателями среднедушевого ВВП или производительности труда), то перед нами со всей остротой встает проблема преодоления этого разрыва, или догоняющего развития.
Таким образом, на рубеже ХХ-XXI вв. Россия столкнулась с вызовами, схожими с теми, которые стояли перед ней на рубеже XIX-XX вв. Впрочем, в отличие от ситуации столетней давности, в настоящее время поднимается вопрос не о догоняющей индустриализации, а о догоняющей постиндустриализации. Именно в этом состоит ключевая долгосрочная проблема развития российского общества. И именно решение задачи сокращения и преодоления отставания от наиболее развитых стран мира может и должно стать центральной идеей, объединяющей общество, его элиту и различные группы интересов.
Мы должны с самого начала ограничить объект нашего исследования именно проблемами специфики догоняющего развития в индустриальном и постиндустриальном мире. Хотя термин "догоняющее развитие" не вполне удачен. Он неточно характеризует те задачи, которые должна решать страна. Экономическая история свидетельствует, что преодоление отставания, выход на передовые экономические рубежи требует не повторного прохождения всех стадий технического прогресса, характерных для развитых стран, но социально-экономического прорыва, основанного на усвоении и переработке технологического, социального, организационного опыта, накопленного развитыми странами. Строго говоря, точнее говорить не о догоняющем развитии, а о стратегии прорыва. Догоняющее развитие как исторический феномен Во-первых, социально-экономическое отставание можно рассматривать лишь применительно к эпохе экономического роста, то есть начиная примерно с конца XVI в.
И совсем по-другому стоит задача, когда имеет место экономический рост, изменяющий условия жизни практически каждого поколения людей. Здесь догоняющая страна должна не просто развиваться, но развиваться быстрее передовой. Кроме того, недостаточно просто воспринимать и адаптировать достижения последней, поскольку такой путь в лучшем случае позволит не увеличивать разрыв, но искать и находить способы (институты, механизмы), не известные более развитой стране. В этом состоит первое правило догоняющего развития - нельзя просто следовать путем наиболее развитой страны.
Во-вторых, проблема отставания возникла лишь на определенном этапе роста, когда произошла дифференциация отраслей и стало ясно, что разные сектора экономики вносят неодинаковый вклад в укрепление экономической (следовательно, и политической, и военной) мощи данной страны. Это не было очевидным практически вплоть до XIX в. Во всяком случае, для А. Смита проблема отставания выступает лишь как количественная, но не структурная. Как известно, А. Смит не видел особой роли промышленности - для него приоритетной отраслью было сельское хозяйство. И это неудивительно, потому что в его эпоху именно аграрные монархии являли собой образцы наиболее сильных и процветающих государств. И именно поэтому Смит считал необходимым проводить такую экономическую политику, которая обеспечивала бы развитие в каждой стране тех секторов, где есть сравнительные преимущества в международном разделении труда. Именно максимально эффективное раскрытие внутренних ресурсов страны представлялось ему главным условием благополучного развития. Эти рекомендации были, таким образом, практически полностью лишены структурного компонента, тех или иных отраслевых приоритетов. Лишь XIX век продемонстрировал, что проблема отставания является в значительной мере структурной, то есть предполагает выделение передовых отраслей и секторов на данной фазе экономического развития. Отсюда следует второй урок: догоняющее развитие всегда предполагает проведение глубоких структурных реформ.
В-третьих, характеристики отставания существенно различаются на разных этапах технологического развития цивилизации. Понятие передовой и отсталой отрасли меняется по мере развития общества. Одна и та же отрасль может из важнейшей предпосылки роста становиться его тормозом (классическим примером является история угольной промышленности). Но в самом общем виде здесь имеет смысл говорить о различии между пониманием отсталости в индустриальном обществе (в сравнении с традиционным) и в постиндустриальном обществе (в сравнении с индустриальным). Именно поэтому возможно и вполне естественно не только превращение отсталой страны в передовую, но и передовой страны в отсталую.
Отставание страны может характеризоваться как количественными, так и качественными индикаторами, причем исключительно важна их взаимосвязь. Наиболее общими количественными характеристиками уровня социально-экономического развития являются, естественно, показатели среднедушевого ВВП - его абсолютный уровень и темпы роста.
Но чисто количественные изменения в показателях уровня экономического развития (включая ВВП) нельзя абсолютизировать еще и потому, что серьезные структурные сдвиги могут сопровождаться падением производства. Напротив, рост объемов производства, даже некоторое ускорение темпов роста может происходить и в условиях начинающегося экономического кризиса. Примером тому может служить опыт позднего СССР: в 1970-е годы количественные показатели роста были хотя и невысокими, но выглядели вполне прилично на фоне стагфляции в западном мире, а после провозглашения политики "ускорения" темпы роста в 1987-1988 гг. даже несколько возросли. Однако, несмотря на статистическое "благополучие", углублялось качественное отставание от Запада и нарастание системного кризиса советского коммунизма.
Для характеристики происходящих в стране процессов (преодоления или сокращения разрыва) могут также использоваться специфические индикаторы, показательные именно для данной фазы социально-экономического развития. Скажем, для периода ранней индустриализации показательными являются количество промышленных предприятий и число занятых на них, применение машин. В эпоху зрелого индустриального общества (когда главным фактором роста эффективности производства была экономия на масштабах) важными индикаторами выступала концентрация капитала и труда, насыщение производства машинами и механизмами, уровень производства угля, чугуна, стали, цемента (в абсолютном выражении и на душу населения). Напротив, в современном раннем постиндустриальном обществе высокий уровень концентрации отраслей, являвшихся предметом гордости индустриальной эпохи, оказывается уже тяжелым бременем (как экономическим, так и социальным), а на передний план выходят показатели, характеризующие развитие высоких технологий, темпы обновления производства, уровень развития социальной сферы (особенно образования и здравоохранения) и вообще сферы услуг.
Особенности анализа догоняющего развития в постиндустриальную эпоху
Существует ряд специфических факторов, существенно затрудняющих анализ догоняющего развития применительно к постиндустриальному миру.
Первое. Постиндустриальное общество находится только в процессе своего становления. Его основные, конституирующие черты, возможно, еще не проявились полностью. Пока даже трудно определенно сказать, в какой мере современное общество несет в себе постиндустриальные признаки.
Второе. Ситуация усугубляется отсутствием вообще какого бы то ни было опыта догоняющего развития в постиндустриальном мире. То есть отсутствует сам феномен, который мы намерены анализировать. Все наиболее успешные примеры догоняющего развития (в том числе и за последние пятьдесят лет) относятся к принципиально иному классу проблем - к трансформации традиционных обществ в индустриальные. Более того, как показывают события последнего десятилетия, пример индустриального скачка этих обществ вовсе не гарантирует им успешную адаптацию к вызовам постиндустриальной эпохи. Быстрый рост Японии и стран Юго-Восточной Азии натолкнулся к началу 1990-х годов на серьезные препятствия, связанные как раз с ограниченностью индустриальной модели роста, и их неспособностью (во всяком случае, пока) перейти в постиндустриальную систему координат. Можно предположить, что с серьезными проблемами такого же рода столкнется позднее и быстро растущий сейчас Китай.
Третье. Сама специфика постиндустриальной системы (в той мере, в какой мы сейчас с ней знакомы) приносит дополнительные аналитические трудности. Важнейшей характеристикой этой системы является очевидное усиление неопределенности всех параметров жизнедеятельности общества. Это связано с двумя особенностями постиндустриального общества, радикально отличающими его от общества индустриального. Во-первых, происходит резкое увеличение динамизма технологической жизни, что обусловливает столь же резкое сужение временных горизонтов экономического и технологического прогноза. Во-вторых, можно говорить о практически безграничном росте потребностей и соответственно резком расширении возможностей их удовлетворения (как в ресурсном, так и в технологическом отношении). Все это многократно увеличивает масштабы экономики и одновременно резко индивидуализирует (можно сказать, приватизирует) ее - как потребности, так и технологические решения становятся все более индивидуальными, что и обусловливает повышение общего уровня неопределенности.
Динамизм предполагает отказ от отраслевых приоритетов, устанавливаемых и поддерживаемых государством. Проблема здесь состоит не в общей неэффективности государственного вмешательства в хозяйственную жизнь, а в изменении самих принципов функционирования экономической системы. Если в индустриальную эпоху можно было наметить приоритеты роста на 30-50 лет и при достижении их действительно войти в число передовых стран (что и сделали в свое время сперва Германия, а потом Япония и СССР), то теперь приоритеты быстро меняются. Скажем, можно попытаться превзойти весь мир по производству компьютеров на душу населения, разработать программы производства самых лучших в мире самолетов и телефонов, но к моменту их успешного осуществления выяснится, что мир ушел далеко вперед. Причем ушел в направлении, о существовании которого при разработке программы всеобщей компьютеризации никто и не догадывался. Поэтому главными в наступающую постиндустриальную эпоху являются не "железки" (пусть даже и из области пресловутого "хай-тека"), а информационные потоки. Злоупотребление государства пресловутым стратегическим планированием есть "пагубная самонадеянность" (если использовать выражение Ф. Хайека) и может привести лишь к консервации отставания.
Тем самым проблема выявления сравнительных преимуществ страны становится гораздо более значимой, чем в условиях индустриализации. Вновь, как и на ранних стадиях современного экономического роста, необходимо отказаться от заранее заданных и предопределенных секторов прорыва и ориентироваться на выявление тех факторов, которые наиболее значимы для данной страны при данных обстоятельствах.
Индивидуализация обусловливает важность децентрализации. Если для индустриального общества важнейшей характеристикой была экономия на масштабах, то в постиндустриальном мире роль ее все более сокращается. Разумеется, там, где остается массовое типовое производство, сохраняется и экономия на масштабах, сохраняется и роль крупнейших централизованных фирм. Но по мере того как на первый план выходят наука и возможности ее практического применения в экономической и социальной жизни, снижается и возможность экономии на масштабах, а за этим и созидательный потенциал централизации. Крах советского строя в значительной мере был связан с тем, что основанная на централизованном принятии решений система оказалась в принципе неспособной решить задачу "превращения науки в непосредственную производительную силу общества", хотя об этом с 1970-х годов постоянно говорилось на съездах КПСС. Роль государства в решении задач догоняющего развития С учетом всех перечисленных выше факторов и ограничений можно попытаться сформулировать контуры практической политики, которые обеспечивали бы в настоящее время решение задач догоняющего развития.
Традиционно политика догоняющего развития предполагает выполнение государством специфических функций, которые, собственно, и делают возможным преодоление разрыва с более развитыми странами. Вопрос о роли государства всегда вызывал особенно острые дискуссии, поскольку всегда выходит за рамки теоретической полемики и непосредственно отражает политическую борьбу, ведущуюся во всяком обществе, осознающем проблему своей отсталости и не желающем смириться с подобным положением дел. По нашему мнению, базовые ориентиры (методологические принципы) исследования данной проблемы содержатся в работах А. Гершенкрона, хотя они (эти ориентиры), естественно, должны претерпеть существенную трансформацию, чтобы стать приложимыми к проблемам развития современного общества.
Гершенкрон выделяет два аспекта деятельности государства в догоняющем обществе - "негативный", и "позитивный. Если первая группа факторов создает общую основу для структурной трансформации и ускоренного экономического роста, то вторая представляет собой набор социально-экономических обстоятельств, трансформирующих рост из принципиально возможного, потенциального, в реальный.
"Негативная" роль государства, по Гершенкрону, состоит в ликвидации препятствий к экономическому росту: создание благоприятной среды, снятие институциональных ограничений, обретение страной политической стабильности. Конкретный набор действий зависит здесь от обстоятельств исторического развития страны, от наличия или отсутствия факторов, сковывающих экономическое развитие на данном уровне развития производительных сил. Причем очень часто речь идет об обстоятельствах, ранее созданных самим же государством.
К "позитивным" предпосылкам относится комплекс специальных мер по стимулированию ускоренного развития. Они не менее разнообразны и по сути выступают как определенные институты, обеспечивающие экономический рост. В разных странах и в разные эпохи важнейшими для роста институтами могли быть инвестиционные банки (в Германии) или прямое государственное участие в экономической жизни (в России конца XIX - начала XX вв.).
С чем же связана значительная позитивная роль государства в решении задач догоняющего развития? Возможны два варианта ответа на этот вопрос. Гершенкрон, основываясь исключительно на опыте индустриализации, объяснял ее уровнем отсталости страны: чем сильнее отсталость, тем активнее должно вмешиваться государство непосредственно в хозяйственный процесс. По мере преодоления отсталости роль государства может несколько ослабевать, оно, скажем, уступает место банкам, как это было в относительно более развитой Германии. Другой ответ на вопрос о масштабах государственного вмешательства связан с опытом последних десятилетий ХХ в.; он позволяет предположить, что роль государства в немалой степени зависит и от этапа общественно-экономического развития, существенно различаясь в индустриальном и постиндустриальном мире. На этой стороне дела остановимся подробнее.
Отличие позитивной роли государства в индустриальном и постиндустриальном мире связано в первую очередь с характером производительных сил той или иной эпохи. Их качественное различие, о котором шла речь в предыдущем разделе, предопределяет расхождение (точнее, противоположность) принципов поведения государственной власти в области решения задач технологического прорыва. В индустриальном обществе центральным вопросом государственной политики является концентрация ресурсов на прорывных направлениях технического прогресса, мобилизация всех сил и средств, доступных данному обществу. Принципиально иной уровень технологической неопределенности делает такого рода политику в постиндустриальном обществе невозможной и неэффективной. Вместо концентрации ресурсов главной задачей становится обеспечение максимальной адаптивности общества и каждого экономического агента, создание такой политической и правовой среды, в которой все они ориентированы на активное выявление и максимально полное удовлетворение интересов и потребностей своих контрагентов (друг друга).
Определим набор экономико-политических условий, способствующих, как нам представляется, решению задач догоняющего развития в постиндустриальном обществе. Иными словами, речь пойдет о некотором перечне позитивных аспектов государственной политики в современном мире.
Политический режим. Прежде всего, встает вопрос об обеспечении политической стабильности и адекватности политического режима, стоящим перед данной страной задачам. Экономистами и политологами подробно проанализирована связь между социально-экономическим и политическим развитием. Но, по-видимому, существует также связь между уровнем социально-экономического развития общества и политическим режимом, наиболее благоприятным для преодоления разрыва с наиболее развитыми странами. Иными словами, тип решаемых задач связан определенным образом с этапом (уровнем) социально-экономического развития, и поэтому политический режим, оптимальный для догоняющей индустриализации и постиндустриализации, должен различаться.
Достаточно очевидно, что если индустриальный прорыв отсталых стран требовал авторитарных режимов, способных сконцентрировать силы и средства на приоритетных направлениях, то постиндустриальный прорыв возможен лишь в условиях устойчивой демократии. В работах последнего десятилетия было показано, как и почему экономический рост формирует общую основу для утверждения политической демократии и гражданских свобод. Однако в обществе, развитие которого основано на движении информационных потоков и индивидуализации потребностей, не менее важна и обратная связь: для современного экономического роста нужны соответствующие политические предпосылки - институты, гарантирующие свободу (политическую, интеллектуальную) и собственность (опять же не только и даже не столько на материальные продукты, сколько интеллектуальную собственность).
Обеспечение адаптивности общества предполагает раскрытие творческой активности всех агентов и вряд ли достижимо при подавлении их инициативы - как экономической, так и политической. Свобода творчества, свобода информационных потоков, свобода включения индивидов в эти потоки является важнейшей предпосылкой прорыва. Иными словами, необходимо создание политических и экономических условий, благоприятных для развития в стране интеллекта. Перефразируя известный штамп советских времен, можно сказать, что свобода превращается в непосредственную производительную силу общества. В настоящее время (на современном этапе развития производительных сил) связь адаптивности и либеральной демократии выглядит достаточно очевидной.
Еще одно политическое обстоятельство, которое должна обеспечивать власть и которое является важным при любом типе догоняющего развития, состоит в поддержании консенсуса (единства взглядов) по базовым принципам и ориентирам развития между основными группами и социальными слоями, особенно в рамках политической, хозяйственной и интеллектуальной элиты страны. Речь идет о необходимости формирования и поддержания общности представлений элиты о желательных направлениях и перспективах национального развития.
Собственность. Формирование адекватной системы отношений собственности является еще одной фундаментальной задачей власти. Применительно к постиндустриальному обществу речь должна идти о гарантиях прав частной собственности, что непосредственно связано с обеспечением условий для творческой личности. Это достаточно общее утверждение должно находить реализацию в ряде конкретных аспектов функционирования отношений собственности.
Особую сложность здесь представляют проблемы функционирования и обеспечения прав интеллектуальной собственности. Достаточно распространено предположение о том, что обеспечение строжайшего соблюдения прав интеллектуальной собственности является одним из главных условий постиндустриального прорыва. Вместе с тем есть и работы, отстаивающие противоположный тезис: быстрый рост в мире постиндустриальных ценностей требует максимально полного снятия ограничений на движение информации, а значит, и отказа от права частной собственности на продукты интеллектуального труда.
Пока эта дискуссия носит довольно умозрительный характер поэтому, максимум, что мы можем, так это высказать некоторое предположение: для стран-пионеров постиндустриализации защита прав интеллектуальной собственности была весьма важна (или даже играла критическую роль), тогда как для догоняющего развития в эту эпоху значительную роль играют простота и максимальная доступность информационных ресурсов (сведений о новых явлениях и технологиях). Тем более что сроки эффективного использования нового знания резко сокращаются из-за ускорения научно-технического прогресса и распространения информации.
Экономическая свобода. Политическая свобода в постиндустриальном мире неотделима от свободы экономической. Статистическим показателем, более или менее адекватно отражающим уровень экономической свободы, может служить бюджетная нагрузка в ВВП. Вывод о необходимости обеспечения достаточно низкой бюджетной нагрузки (порядка 20-25% бюджета расширенного правительства в ВВП) для достижения высоких темпов роста остается предметом дискуссии с точки зрения как адекватности его измерения, так и применимости данного индикатора в динамическом анализе (ускоряется ли рост при снижении бюджетной нагрузки?). Анализ существующего (хотя и достаточно ограниченного) опыта развития постиндустриального мира позволяет сделать пока лишь два вывода.
Во-первых, для решения задач догоняющей постиндустриализации бюджетная нагрузка должна быть, по-видимому, ниже, чем у стран-пионеров. В этом состоит существенное отличие от догоняющей индустриализации, для которой характерна более высокая концентрация ресурсов в бюджете именно догоняющих стран. Более низкая бюджетная нагрузка корреспондирует с высокой технологической и экономической неопределенностью: относительно большие ресурсы должны оставаться в руках частных субъектов экономической жизни.
Во-вторых, бюджетная нагрузка является проблемой не только количественной, но и структурной. Важны не только цифры, характеризующие масштабы государственного вмешательства, но и направления использования этих средств. Так, более развитая система образования является важнейшим фактором постиндустриализации, а это требует соответствующих государственных расходов.
Заимствование институтов. Догоняющее развитие предполагает формирование новой системы институтов. Сложность, однако, состоит в невозможности прямого и однозначного заимствования институтов, сформировавшихся в странах-пионерах. Некоторые из этих институтов играют, так сказать, универсальную роль, то есть важны для устойчивого функционирования любого развитого общества. Но далеко не все они способны играть однозначно позитивную роль в преодолении разрыва в социально-экономическом развитии. В ряде случаев институт, доказавший свою эффективность в развитом обществе, может быть тормозом на пути ускоренного развития отсталой страны. И напротив, вроде бы устаревшие институты подчас играют роль фактора, ускоряющего рост. Наконец, далеко не всегда институты, вроде бы способные обеспечить экономический рост, приживаются в иной социальной или культурной среде.
В общем плане можно разграничить: (1) институты, важные для устойчивого функционирования экономики в современном обществе; (2) институты, характерные для развитого общества, но препятствующие решению задач догоняющего развития; (3) институты, отсутствующие в передовых странах, но обеспечивающие решение задач догоняющего развития. Это разграничение весьма условно. На разных этапах экономического развития и в разных странах значение отдельных институтов может быть прямо противоположным. Наиболее яркими примерами являются частная собственность и конкуренция, ограничение которых было типично для догоняющего развития в эпоху зрелого индустриализма, тогда как в постиндустриальном обществе гарантии частной собственности и стимулирование конкуренции оказываются (или могут оказаться?) важными факторами прогресса.
Структурная политика. В постиндустриальном мире конкуренция вновь становится значимым фактором экономической жизни, из чего следует вывод о необходимости ограничения роли индивидуальных хозяйственных решений государственной власти (то есть прямого вмешательства государства в хозяйственную жизнь) и повышении роли решений универсальных. Государство должно, прежде всего, обеспечивать возможность отдельных хозяйственных агентов принимать решения и нести ответственность за результаты их реализации. Иными словами, оно должно жестко поддерживать единые правила поведения.
Отказ от отраслевых приоритетов не означает отказа от приоритетов при принятии экономико-политических (и в том числе бюджетных) решений в принципе. Многочисленные исследования свидетельствуют об исключительной важности вложений в человеческий капитал и, особенно, в образование и здравоохранение. Этот фактор был весьма важен и в период индустриализации, а в современных условиях его значимость становится просто исключительной. По-видимому, способность государства сконцентрировать ресурсы на развитии образования и здравоохранения выступает одним из важнейших факторов ускорения социально-экономического развития в постиндустриальную эпоху. Причем государственное участие в этом деле играет очень важную роль, поскольку в относительно отсталой стране возможности частных инвестиций в образование являются довольно ограниченными.

 

 

Новые материалы

июня 22 2017

Товарищ Шлагбаум против Зыбицкой: защищайся if you can.

Есть в центре Минска один уголок. Пока ещё есть. Попав в него, иностранцы удивляются: «Это Минск?» Уж очень привлекательна там свободная атмосфера, непринуждённость и бесшабашная…

Подпишись на новости в Facebook!