Глобализация: история и интерпретации

Автор  12 мая 2006
Оцените материал
(0 голосов)

Многие историки и экономисты склонны рассматривать глобализацию, как исключительно современный феномен, который появился благодаря развитию информационных, телекоммуникационных и транспортных технологий, стремительного развития финансового мира, а также благодаря деятельности международных экономических организаций. Вырванная из исторического контекста, глобализация рассматривается чуть ли как неизбежное зло, как джин, которого выпустили из бутылки транснациональные корпорации и которому не могут противиться «бедные, немощные правительства». Сторонники концепции nation state бьют в колокола, говоря о том, что государства теряют суверенитет в пользу неких наднациональных структур. Противники и сторонники глобализации, в принципе, сходятся во мнении, что глобализация есть яркое подтверждение, даже следствие победы рынка, т.е. экономической силы над политической властью, т.е. государством. Радикально различаются мнения по поводу того, как надо встречать этот триумф: криками восторга и радости или проклятиями и негодованием.  

О реальных причинно-следственных связях Бринк Линдси рассматривает глобализацию в историческом контексте. Проблемы в мировой экономике, которые проявились в последние десятилетия – стагфляция и безработица, структурные перекосы в виде большого количества не используемых мощностей, банкротство тысяч финансовых учреждений и дефолт многих стран, массовые выступления против так называемой капиталистической политики – все это было следствием антирыночной, антикапиталистической экономической политики, проводимой сотнями государств на всех континентах, часто при поддержке международных организаций и часто при их непосредственном интеллектуальном и финансовом участии. Провал концепции «большого государства» привел к тому, что наиболее ответственные политики начали широкомасштабную кампанию дерегуляции, приватизации и снятия барьеров для открытой конкуренции. Многие регионы, которые были отрезаны от международной экономической системы (бывший Советский Союз, Китай, Индия) включились в нее. Здесь важно определить причинно-следственные связи, которые работали в конкретном историческом контексте. Отметим два важных аспекта. 1) Впервые появилась возможность говорить о реально глобальной системе разделения труда. Не глобализация заставляла правительства отказываться от интервенционистской политики в пользу свободного рынка. Наоборот, очевидный провал социалистического и a la welfare state планирования заставили правительства рассматривать рыночные альтернативы. Это и явилось предпосылкой для глобализации. Именно так выглядят причинно-следственные связи реального мира, а не наоборот, как пытаются доказать противники и даже некоторые сторонники глобализации. Несмотря на то, что коллективизм потерпел поражение очень недавно, мир лишь понемногу начинает отходить от интоксикации этой идеологией. Невидимая рука рынка временно выигрывает, но ее окончательная победа далеко не так предопределена, как забвение Бритни Спирс. Мертвая рука коллективизма еще крепко держит не только правительства, но и академический и университетский mainstream практически во всем мире. Глобализация сегодня – это как бы переходный период между разбитой мечтой социалистической утопии и реалиями реально свободного рынка. 2) Расширение рынка в различных сферах стало возможным как бы по умолчанию, потому что у правительств не было другой прагматичной, работающей альтернативы. Лишь отдельные правительства делали рыночные реформы, потому что были в них убеждены. Именно этим можно объяснить их непоследовательность и во многом хаотичность. Друзья и враги глобализации о месте государства Сторонники глобализации начали ликовать по поводу конца национального государства. Об этом пишет Киничи Омаэ в книге «Мир без границ и конец национального государства», Томас Фридман в своей книге «Лексус и оливковое дерево». Последний говорит о Microchip Immune Deficiency Syndrome – MIDS, как об определяющей политической «болезни» эпохи глобализации. Он пишет: «Страны с MIDS –это, как правило, страны, которые управлялись по корпоративным лекалам холодной войны, в которых только небольшая группа людей обладала информацией и принимала все решения, а все остальные люди на верху и внизу просто выполняли эти решения. Единственным лечением для стран и компаний с этой болезнью является демократизация процесса принятие решений и информационных потоков, деконцентрация власти таким способом, чтобы больше людей в вашей стране или компании делились знаниями, экспериментировали и внедряли инновации быстрее». Т. Фридман также пишет о «золотой смирительной рубашке», которая заставляет правительства проводить рыночную политику из-за страха гнева «электронной братии» международных инвесторов. Это чрезвычайно оптимистическая точка зрения. Антиглобалисты рассуждают иначе. Им кажется, что сломаны все правила, дерегуляция привела к хаосу, поэтому надо срочно восстановить контроль со стороны государства, чтобы избежать большой беды. Они описывают глобализацию, как бешеную «гонку вниз». Артур Шлезингер утверждает: «Компьютеры превратили свободный рынок в глобальную сокрушительную силу, которая прорывается сквозь границы, ослабляя возможности национальных государств собирать налоги и регулировать, регулировать процентные ставки и обменные курсы, увеличивает диспаритет при распределении богатства между бедными и богатыми странами, сокрушает стандарты по найму рабочей силы, разрушает окружающую среду, лишая возможности нации определять собственную экономическую судьбу. Эта сила никому не подотчетна. Она создает мир экономики без мирового государственного устройства». Являясь геополитиком, оперирующим сильно агрегированными категориями, господин Шлезингер явно преувеличивает и извращает факты. Да, международная экономическая интеграция значительно сократила свободу действий национальных полисимейкеров. Да, интернет и технологии помогают такой интеграции, но государства продолжают оказывать огромное влияние на проводимую на уровне национальных государств политику. Государства по-прежнему являются крупнейшими собственниками, инвесторами и предпринимателями. В Западной Европе государственные расходы по-прежнему превышают 50% национального дохода. Сегодня федеральные налоги в США составляют большую часть ВВП, чем когда бы то ни было со времен второй мировой войны. На китайских государственных предприятиях занято свыше 80 млн. человек. Государственные субсидии в Индии составляют около 14% ВВП. Статус государственной нефтяной монополии прописан в конституции Мексики. Эти примеры можно продолжать до бесконечности. Влияние Интернета на экономическую политику, особенно переходных экономик и развивающихся стран сильно преувеличено. Если и существует «золотая смирительная рубашка», но она уж очень большого размера. Сторонники глобализации, говоря о победе капитализма и рынка, оказывают им себе же медвежью услугу. Противники рынка со злорадством используют якобы либеральную экономику, чтобы при помощи государственных механизмов провоцировать экономические кризисы мирового масштаба. Азиатский финансовый кризис, провал японской экономической модели, хронически высокая безработица в Европе, российский и турецкий кризисы – все это свидетельства активной экономической политики государства с «завязанными глазами», т.е. принимающего решения без адекватной информации в виде объективных рыночных индикаторов – цен на все факторы производства вне контекста объективной структуры производства. Одним из противников капитализма является человек, который для многих ассоциируется с капитализмом – Дж. Сорос. Он выступает против «рыночного фундаментализма», т.е. против веры в то, что забота о своих личных интересах – это лучший способ отстаивать общие интересы и что попытки коллективного принятия решений искажает рынок. Сорос заявляет, что «рыночный фундаментализм сегодня представляет сегодня большую угрозу для открытого общества, чем тоталитарная идеология». Уместно привести мнение еще одного часто цитируемого экономиста – Карла Поланий. В своей книге The Great Transformation, написанной в 1944 г. он утверждает, что корни мировых катастроф (имеется в виду войны) находятся в злой природе laisser faire. «Происхождение катаклизма объясняется утопичными попытками экономического либерализма построения саморегулирующейся рыночной системы». Ему вторит современный антиглобалист Уильям Грайдер: «Сегодня существует такое же широко распространенное убеждение о том, что рынок может решить большие общественные проблемы лучше, чем любые смертные. Эта вера приобрела почти религиозную уверенность, по крайней мере, среди управленческих элит. Но, как объясняет Поланий, в начале ХХ века именно идеология привела мир к страданиям глобальной депрессии и возникновению фашизма». Интересно, где нашел Сорос или Грайдер правительства, которые фанатично верят в идеи laisser faire? Где политические партии, принадлежащие к mainstream, которые проповедуют капитализм? Да, в последнее время мир быстро отказывается от централизованного процесса принятия решений. Кто является лидером этого движения? Китайский коммунист Дэн Сяопин, убежденный коммунист индиец Нарашимха Рао, перонист Карлос Менем, идеологическое ничтожество и коррупционер из Перу Альберто Фуджимори, Борис Ельцын, который никогда не был замечен в любви к Мизесу или Рэнд. Даже лучших из реформаторов последних 20 – 30 лет - Рейгана, Тэтчер, Клауса – легко уличить с непоследовательности и отсутствии четкого идеологического стержня. «Костлявая рука» социализма по-прежнему сильна Распространение рыночных идей и политики не может быть сведено к грубому технологическому детерминизму. Компьютеров практически не было, когда начинались реформы в Китае, Чили или Новой Зеландии. Противники глобализации с удовольствием эксплуатируют миф о том, что именно технологии являются причиной глобализации. Это позволяет им избежать ответственности за провалы социализма и регулирования в прошлом. Они пытаются внушить общественности мысль о том, что до изобретения чипов, компьютеров и инт6ернета все было хорошо и стабильно. Глобализацию никак нельзя сводить к технологическому императиву. Это даже первоначально не экономический феномен. В широком историческом контексте глобализация – это политическое явление. Это манифестация смерти централизованного планирования. Таким образом, мы видим, что традиционный взгляд на глобализацию – это перевернутые с ног на голову причинно-следственные связи. Говорят, что глобализация подрывает суверенитет. На самом деле, мы наблюдает гораздо более мощные исторические причинно-следственные связи. Именно отступление государства сделало возможным развитие международных рыночных отношений. Отступление стало причиной не твердой веры в капитализм, а результатом разочарования в социалистических методиках государственной экономической политики. Глобализация – это пробуждение от кошмара, а не имитация некой идеологии. Периодически возникающие кризисы в разных регионах мира – это не результат воздействия рыночных сил. Это следствие рецидива старой политики, вырванной из контекста последовательных рыночных реформ и неправильного понимания природы капитализма. Особенно сильным остается присутствие государства в финансовой сфере. Государство по-прежнему удерживает монополию на деньги, сильно вмешиваясь в рынок финансовых инструментов. Не рынок, а государство определяет ставки рефинансирования, резервирования, сферы аллокации капитала. С одной стороны, государство делает слишком много, с другой – слишком мало. В переходных странах причиной многих кризисов является как раз слабость государства в защите прав собственности, физической защите граждан. Надо признать, что механизмы исполнения решений государства в социалистической системе не подходят для капиталистической экономики. Развал одних связей, кадровая слабость, отсутствие четкой идеологии и стратегии действия, равно как и видения будущего – все это стало причиной, что самым слабым из всех переходных институтов стало как раз государство. Грандиозные проекты в строительстве, спорте, сельском хозяйстве или промышленности постоянно отвлекают внимание людей от того, как государство выполняет свои фундаментальные функции. Конфликт между системой социальной защиты и свободных открытым рынком во многом надуман и используется противниками рынка для манипуляции общественным сознаниям. На самом деле (большое количество эмпирического материала подтверждает это), капитализм увеличивает возможности социальной защиты и повышает уровень жизни. Сегодняшние социальные программы часто разрушаются не потому, что существует рынок, а потому, что они изначально противоречивы по своей природе, неправильно управляются и часто не выполняют поставленных перед ними задач. Промышленная контрреволюция Чтобы лучше понять антиглобалистов, необходимо обратиться к тем авторам, которые пропагандировали идеи антикапитализма, в том числе в США. Человеком, который внес большой вклад в процесс интоксикации Америки бациллой социализма был Эдвард Беллами со своей книгой «Looking backward: 2000 – 1887». В ней этот утопист сделал попытку представить себе далекое будущее. В книге описывается жизнь Джулиана Веста, который в 1887 г. мучается от бессонницы. И вот 30 мая 1887 г. он входит в транс и выходит из него 10 сентября 2000 г. Вест увидел, что государство, централизовав принятие всех экономических решений, построило рай на земле. Причем без революций, а путем естественной трансформации ТНК в одно большое государство. Безответственные корпорации стали частью одного синдиката, представляющего интересы всех людей. Т.е. нация была организована, как один большой бизнес, который поглотив все остальные части бизнеса. Она стала единственным работодателем, а все граждане в равной степени получали прибыль от ее работы. Работа организована, как в армии, а президент выступает в роли верховного главнокомандующего. «Служба», т.е. работа обязательна с 21 до 45 лет. Торговля заменена системой прямого распределения. Цены устанавливаются по согласованию с рабочими. Вест увидел, что нет бедности, классовых конфликтов, юристов и политиков. По стране победившего социализма в США его сопровождает доктор Лити. Он говорит: «Национализация победила четыре главных вида расточительства старой рыночной системы: 1) расточительство, которое связано с реализацией ошибочных проектов; 2) расточительство, связанно с конкуренцией и взаимной враждебностью тех, кто работает в промышленности, 3) расточительство, связанное с периодическими депрессиями и кризисами, 4) расточительство, связанное с неиспользуемым капиталом и трудом». Эти бредовые идеи, оформленные в виде романа, получили большую популярность в США. Книга была опубликована в 1888 г. Сразу же было продано сотни тысяч экземпляров. Это было феноменальное достижение, с которым в то время могла сравниться разве что «Хижина дяди Тома». По всей стране возникли сотни клубов Беллами. Наивные американцы, которые не понимали природу социализма, быстро проглотили крючок немецкой исторической школы. Чуть позже иконы Прогрессивного движения Джон Дьюи и Чарлз Беард, говоря о самых влиятельных книгах, начиная с 1885 г. поставили Looking backward на второе место после “Капитала» Маркса. Это было яркое проявление промышленной контрреволюции, которая овладела интеллектуалами и затем массами. Эта идеология сразу же нашла отражение в проводимой экономической политике: рост государства, появление welfare state, глорификация «третьего пути», кейнсианская «точная постройка» рынка при помощи инструментов государственного регулирования, концепция нового промышленного государства Галбрейта, развитие стран третьего мира и тоталитарных государств под фашистскими или коммунистическими знаменами. Б. Линдси считает, что корнем всех этих явления является «промышленная контрреволюция». Ее можно рассматривать с двух сторон: 1) с точки зрения негативной реакции на экономические и социальные трансформации, вызванные индустриализацией. Здесь имеется в виду сильное стремление к централизации; 2) отрицание или демонизация рыночной конкуренции в пользу тотального государственного регулирования и контроля. Идея промышленной революции была ответом на сильнейшие изменения в мире. Представим себе тот исторический контекст: конец многих монархий и развитие парламентаризма, развитие науки и техники, под сомнение были поставлены наиболее святые религиозные догмы, появилось урбанизированное механизированное общество. Размеренная жизнь в деревне сменилась на стремительную жизнь в городе. Не удивительно, что многие люди просто потерялись в этих изменениях и готовы были верить в совершенно абсурдные утопические идеи. Фридрих Нитше провозгласил смерть бога, Марк Вебер писал о разочаровании общества. Самым главным писателем промышленной контрреволюции был К. Маркс. Роберт Нисбер писал, что рост популярности коллективизма объяснялся попытками воссоздать чувство общности. «Главная привлекательность тоталитарной партии заключается в том в способности предоставлять чувство моральной связи и общинного членства с теми, кто в разной степени стал жертвой в том смысле, что был исключен из обычных каналов принадлежности к обществу». Централизация и национализация была как бы ответом на рыночный хаос и попыткой восстановить чувство общности. Главным достижением промышленной контреволюции было то, что она делала компромиссы между прогрессом и реакционностью, а в том, что она кооптировала продукты прогресса и поставила их на службу реакционным ценностям. Многие американские философы быстро приняли идеи коллективизма. Торстайн Веблен, находясь под влиянием Белами, поддержал прогрессистов или «левых» антирыночников. Он приветствовал усиление концентрации рыночных структур и надеялся, что этот процесс приведет к полноценной монополизации: «До тех пор, пока промышленные единицы находятся под разным бизнес управлением, они по своей природе служат взаимопересекающимся целям. Бизнес консолидация упраздняет эту дефективность промышленной системы путем элиминации денежного аспекта этих отношений до как можно больше степени». Такой точки зрения придерживались многие крупные бизнесмены: Элберт Грей, первый председатель совета директоров U.S. Steel, представители J. P. Моргана. Самый большой вклад в развитие «научного менеджмента» и промышленной контрреволюции сделал Винслоу Тэйлор. Хотя он описывал управление на уровне компании, его сторонники и последователи подхватили его идеи и применили их для всего общества. Целью «научного менеджмента» Тэйлора было достижение роста производительности труда на рабочем месте путем систематизации и централизации знаний. «Всевозможная мозговая работа должна быть перемещена из мастерских и цехов и централизована в департаменте планирования». Менеджеры будут готовить подробные инструкции каждому рабочему. Роль рабочих сводилась к тому, чтобы «делать быстро то, что им говорят, не задавать вопросов или выдвигать предложения». Одним из знаменитых учеников Тэйлора стал В. Ленин. В одной из своих речей в 1918 г. он сказал: «Возможность построения социализма будет определяться тем, как мы преуспеем в сочетании советского правительства и советской организации административной системы с современными достижениями капитализма. Мы должны организовать в России изучение системы Тэйлора и систематически стараться ее адаптировать для достижения наших целей». Но не Россия, а Германия стала первой страной, где начали воплощаться идеи промышленной контрреволюции. Вот что написал по этому поводу Хаек: «На протяжении двухсот лет английские идеи распространялись на восток. Правило свободы, которая была достигнута в Англии, казалось, обречена на реализацию во всем мире. Но около 1870 года распространение идей на восток прекратилось. С этого времени начался откат. Появились новые идеи, которые не были новыми, а очень старыми. Англия потеряла интеллектуальной лидерство в политической и социальной сферах и стала импортером идей. На протяжении следующих 60 лет Германия стала центром, из которого исходили идеи на восток и на запад, которым было суждено управлять миром в ХХ веке… Хотя большинство идей, особенно социализма, не были рождены в Германии, именно в Германии они были доведены до совершенства и во время последней четверти 19 века и первой четверти 20 века они достигли пика своего развития». Маркс идентифицировал коллективизм с прогрессом, утверждал, что социализм неизбежен – об этом говорят научные законы развития истории. Маркса поддержал еще один агитатор Фердинанд Лассаль, который в 1863 г. сформировал Всеобщий союз немецких рабочих. В 1875 марксисты и лассальцы объединились в германскую социал-демократическую партию, которую сегодня возглавляет Г. Шредер. В Германии первые критически важные шаги к социализму сделали не левые, а правые в форме «Государственного социализма» Отто фон Бисмарка. Он хотел сохранения монархии, но посредством введения обширного государственного контроля над экономикой проложил дорогу к власти социал-демократам. Он считал, что рабочий класс может быть союзником монархии. В 1879 г. он вышел из Национальной либеральной партии и ввел тарифы на товары промышленности и сельского хозяйства. Именно Бисмарк национализировал все железные дороги, добывающую промышленность, телеграф и банковский сектор. Таким образом, в Германии социализм был не только официальной политикой, но и господствующей ортодоксальной идеологией. Немецкая экономическая школа была под влиянием Kathedersozialisten или «социалистами кафедры», главными представителями которой были Густал Шмоллер и Адольф Вагнер. Шмоллер был профессором Берлинского университета и влиятельной Ассоциации социальной политики. Членов этой организации объединяла ненависть к рыночной конкуренции. Вагнер был лидером Христианско-социалистической партии. В конце 19 века Германия начала активно экспортировать социализм на академическом и университетском уровне. В 1885 г. была образована Американская ассоциация социальной политики (по подобию немецкой). 20 из 26 президентов учились в Германии. Рузвельт также часто ссылался на пример Германии, говоря об образовании и организации труда. Такие изменения в интеллектуальной среде совпали с потерей Британией ведущего места в мировой экономической системе. В 1870 г. Британия давала 31,8% всего промышленного производства мира. В 1913 – только 14%. В 1880 г. экспорт Британии составлял 41,1% мирового. В 1913 - только 29,9%. Главным конкурентом для британцев были США, а в Европе – Германия. В 1880 г. экспорт промышленных товаров из Германии составлял 19,3%, а в 1913 – уже 26,5%. Под влиянием немецкой модели британцы отошли от своих принципов и начали копировать социалистов. В период с 1908 по 1911 г. группа «новыехлибералов» Герберта Асквита, членом которого был В. Черчиль приняла закон о минимальной ЗП, пенсии, ввели прогрессивное налогообложение, страховку по безработице. Черчиль открыто говорил о копировании немецкой модели. И все это совершалось под флагом либерализма. Централизация против неопределенности Централизация и национализация стали ответом на изменение жизни и работы. Люди, потерянные в новом укладе жизни, хотели некой стабильности и определенности. Это и обещали им социалисты, которые предложили модели механистического общества, построенного на благородных принципах справедливости, честности и морали. Инженеры от философии и политики стали доминировать в аудиториях, где преподавались социальные науки. Сейчас говорят, что главное проблемой сегодня является информация. Именно информация была в начале 20 века основной проблемой, которую пытались решить сторонники промышленной контрреволюции. Информация о рабочих местах, об инвестиционных проектах, о том, чему учиться и как предлагать свои услуги – все эти факторы являются объективными факторами реальной жизни, которая сама по себе предполагает неопределенность. Ни Маркс, ни Лассаль, ни Э. Беллами не поняли бы простой фразы «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи». Первыми поставили проблему информации и адекватности принимаемых решений представители австрийской школы еще в начале прошлого века. И Мизес, и Хаек многократно писали, что именно конкурентная рыночная система и система свободных цен на все факторы производства передают людям огромный объем информации о действиях миллионов людей и их результатах. Через рыночную систему цен происходит координация передачи больших объемов информации от предпринимателя, потребителя, инвестора и собственника – т.е. с микроуровня, с каждого дома, на уровень получения информации другими экономическими агентами. Коллективисты не понимали сути рыночной системы, механизмов распространения информации и уникальности каждого человека, как обладателя своей, присущей только ему информации и ценностей. Именно поэтому они предложили упразднить конкуренцию, как нечто избыточно затратное. Теория экономического расчета, которую прекрасно представил Мизес, так и осталась не понятой марксистами и социалистами. Э. Беллами считал, что экономический расчет не нужен, что решения о том, что и как производить можно принимать на основании чисто технической и объективной существующей информации. К сожалению, данную проблему, в большинстве своем, не понимают и современные полисимейкеры, а также аналитики и советники с международных организаций. Говоря о провале той или иной стратегии реформ, советуя использовать те или иные инструменты монетарной или фискальной политики, они игнорируют проблему экономического расчета. В лучшем случае, они говорят о либерализации цен, но при этом не говорят о необходимости отмены десятка других норм, которые сильно искажают информационное ценовое поле (лицензии, квоты, субсидии, пошлины и т.д.). Ни в одном из аналитически докладов авторитетных международных организаций не говорится о проблеме блокировки информации с одной стороны и механизмов ее передачи в микро на «макро» уровень с другой как о фундаментальной проблеме переходной экономики. Говоря об «эффективной» аллокации ресурсов, современные социалисты всегда имеют в виду реализацию системы их личных преференций и возможностей. Коммунисты СССР, социалисты Германии и Британии, Китая и Индии пытались заблокировать информацию и механизмы ее распространения. Всем известно, что из этого получилось. Многие экономисты, которые ассоциируются с рыночной идеологией, также были «заражены» социальным инжинирингом. Вот что писал Шумпетер, прокладывая дорогу социализму: «Поскольку капиталистическое предприятие склонно автоматизировать процесс, мы делает вывод, что оно становится избыточным и разрушается на части под давлением собственного успеха. Идеально организованный бюрократизированный промышленный гигант не только смещает из рынка малые и средние предприятия и «экспроприирует» собственность, но, в конечном итоге, он упраздняет предпринимателя и экспроприирует буржуазию, как класс.. Настоящие сторонники и архитекторы социализма не были интеллектуалами или агитаторами, которые проповедовали социалистические идеи, но ими были вандербильты, карнеги и рокфеллеры». В своей книге «Капитализм, социализм и демократия» на заданный самому себе вопрос «Капитализм выживет?» он ответил «Нет. Я не думаю, что он может выжить». Шумпетер сводил процесс инновации к простому автоматизированному действию, которое вполне прогнозируемо. Кейнс был обеспокоен темпами инновации, поэтому предложил заменить частные инвестиции государственными, мол, социальные «инженеры» придумают, как ускорить прогресс. Дж. Гэлбрейт также восхищался триумфом «человека организации». Он соединил кейнсианские способы управления спросом с корпоративным управлением и государственным регулированием, чтобы получить «новое промышленное государство». Он считал, что оно заменит «слепую» рыночную стихию, что «система планирования» и «техноструктура» - это прогрессивное решение. Он сравнивал большие американские корпорации с предприятиями Советского Союза. И таким людям присуждали нобелевские премии… Конкуренция является источником огромного количества социальных благ, но это совершенно не значит, что нет места централизации, которая принимает форму компании, корпораций. Часто по обороту такие компании больше, чем страны. Фирма – это попытка координации усилий с целью наиболее точного предсказания будущего. Чем больше становится фирма, тем сложнее нейтрализовать возможность ошибки. Каждая фирма – это независимая единица, внутри которой происходит независимый процесс оценки ситуации, информации и развития новых идей по использованию факторов капитала (их комбинация, интенсивность и т.д.). Таким образом, функция центрального планирования на уровне фирмы в рыночной экономике – не есть признак умирания рынка или института частной собственности. Это попытка сократить издержки получения и обработки информации и оптимизации результатов процесса принятия экономических решений в рамках, ограниченных своими средствами. Ни одна теория свободного рынка не отрицает наличие таких структур. Массовое производство поставило задачу новой организации труда и капитала. Поэтому логичным было появление корпораций. Роналд Коуз первых понял и объяснил этот критически важный элемент рынка в своей статье 1937 года «Теория фирмы». Он пишет: «Главной причиной, по которой прибыльно образовывать фирму является то, что существуют издержки использования ценового механизма. Самые очевидные издержки «организации» производства через ценовой механизм заключается в открытии тех самых оптимальных цен. Эти издержки можно сократить, но их не удастся вообще упразднить через появление специалистов, которые такую ценовую информацию будут продавать. Издержки переговоров и заключения отдельного контракта на каждую операцию обмена, которая происходит на рынке, также должны быть приняты во внимание». Иначе говоря, фирмы существуют для того, чтобы сократить трансакционные издержки координации отдельных видов деятельности через рыночные отношения. Соединив выводы Коуза и австрийцев, мы видим, что современная рыночная экономика – это результат балансирования трансакционных издержек с одной стороны и так называемых «издержек иерархии» с другой. К ним относятся издержки игнорирования разбросанной информации, которая не доступна дисижнмейкерам в организационной иерархии. Фирмы растут и развиваются до тех пор, пока сокращение трансакционых издержек опережает рост от доступа к внешней информации. Достижение компромисса между трансакционными и иерархическими издержками, между деланием известных вещей и состоянием готовности познавать неизвестное и есть суть рыночного процесса, в котором одни идут в ногу с настроениями и потребностями потребителей, а другие просто ошибаются и уходят из рынка. Австрийская школа экономики никогда не идентифицировала рынок с анархией и отсутствием необходимых институтов. Приведем высказывание Ф. Хаека: «Важно не путать оппозицию против .. планирования с догматичным отношением к laisser faire. Аргумент либералов в пользу рынка заключается в том, что необходимо использовать все имеющиеся возможности конкуренции, как средства координации усилий людей. Он совсем не значит, что надо все оставить, как есть.. Либеральная аргументация не отрицает, а наоборот усиливает тот факт, что для благоприятного развития конкуренции необходима хорошо продуманные законодательные рамки. При этом ни законы и правила прошлого, ни настоящего не свободны от серьезных ошибок. Либеральная аргументация не отрицает ситуации, когда в условиях, где нет возможности для создания условий для эффективного развития конкуренции, надо прибегать к иным методам управления экономической деятельностью». От мировой экономики до мировой войны Глобализация – это относительно новое модное слово, но концепция, которую это слово выражает, достаточно стара. Сто лет назад глобализация была в разгаре, только она тогда так не называлась. В 1913 году торговля товарами как доля валового производства составляла 11,9% в промышленных странах. Только в 1970-х промышленные страны достигли такого же уровне развития экспорта. Объем международных капиталов по отношению к общему объему выпуска был очень высоким в начале 20 века. Сегодня он еще не достигнут. К примеру, вывоз капитала из Британии был 9% ВВП в начале века. В 1980-х положительное сальдо текущего счета в Японии и Германии в 5% ВВП казалось огромным. Б. Линдси считает, что справедливым было бы утверждение, что международная экономика после 2 мировой войны просто повторила достижения эпохи до первой мировой войны. Первая мировая экономика стала возможной благодаря великим технологическим открытиям промышленной революции. Новые средства транспорта, железная дорога, электричество, паровой двигатель, двигатель внутреннего сгорания и много другое кардинально изменили жизнь и производство. В 1830 поездка с Чикаго до Нью-Йорка длилась 3 недели. В 1857 г. – только два дня. Железная дорога переживала период бурного развития. В Британии в 1850 г. ее протяженность была 6621 миль, в 1910 – уже 23387 миль. В Германии ее продолжительность удесятирилась: с 3637 миль до 36152 миль. В США в 1850 г. ж/д было 9021 миль, а в 1910 г. стало 249902 миль. Не менее впечатляющим было развитие пароходства. В результате технологических инноваций тарифы на атлантические перевозки упали на 70% в реальном исчислении с 1840 до 1910 года. С 1870 по 1913 гг. экспорт как доля национального дохода утроилась в Тайланде и Китае. С 1858 года Япония стала страной свободной торговли. За 15 лет доля экспорта увеличилась в 70 раз, до 7% ВВП. Но идеологи промышленной контрреволюции уничтожили первую мировую экономику. Вместо свободной торговли мир получил национализм, протекционизм, империализм и милитаризм. Вслед за развитием этих явлений мир получил великую депрессию, тоталитарные режимы, две мировые войны. В середине 19 века будущее казалось совершенно иным для текстильщиков Ричарда Кобдена и Джона Брайта, которые организовали в Манчестере лигу противников закона о зерне. Семилетняя кампания закончилась в 1846 году отменой данного протекционистского закона. Как триумф свободной торговли в регионе можно отметить подписание закона Кобден – Шевалье в 1860 г. между Британией и Францией. К середине 1870-х средний импортный тариф в Европе сократился с 50% во время наполеоновских войн до 9 – 12%. Викторианские сторонники свободной торговли были наивными в своей вере в то, что свободная торговля по умолчанию будет принята всем миром и не будет ставиться под сомнение. Они не предвидели резкого подъема популярности идей промышленной контрреволюции и роста статуса государства. Густав Шмоллер утверждал, что государство является «самым возвышенным этическим институтом в истории». Его мнение было типичным для немецкой элиты. Э. Белами в США, Б. Шоу, фабианцы и многие другие дружно выступили против манчестеризма, с которым ассоциировался Кобден. В конце 19 века практически во всех европейских странах выросли тарифы, но накануне первой мировой войны они были относительно невысокими: менее 10% во Франци, Германии и Англии, между 10 до 20% в Италии, 20 – 30% в США, 20 – 40% в России и Латинской Америке. Формы нетарифного регулирования (квоты, экологические нормы и т.д.) практически еще не появились. Несмотря на то, что тарифы сдерживали глобализацию, интернационализация экономики была впечатляющей. Но в связи с ростом протекционизма отдельных секторов количество торговых конфликтов увеличивалось. Космополитизм Кобдена стал утопией. Коллективизм и милитаризм взаимно усиливали друг друга. Войны 20 века не были случайностью. Они стали результатом реализации идей промышленной контрреволюции. Идея централизации слилась с этатизмом, который объединился с агрессивным национализмом, в результате чего появились военные планы покорения соседних стран. Так первая мировая экономика уступила место первой мировой войне. Попытки отдельных правительств вернуться к состоянию на начало века в течение 20-х были слабы и привели ко многим ошибкам. Великая депрессия в очередной раз потрясла доверие к либерализму и открытой торговле. В 1922 году чернорубашечники Бенито Муссолини получили власть. Лейбористская партия Британии обещала «новый социальный порядок». Г. Гувер в США выиграл выборы, пытаясь воплотить видение картелизированного бизнес сообщества. Потом он проиграл выборы еще более агрессивному стороннику государственного интервенционизма – Т. Рузвельту. Для многих в мире Великая депрессия была последним гвоздем в гроб рыночной экономики. Гари Харриман, президент американской торговой палаты сказал, что «экономика laisser faire, которая раньше прекрасно работала, в более простой промышленной жизни, должна быть заменена философией плановой национальной экономики». Тот факт, что человек на такой должности высказал такую мысль еще раз подтверждает то, что интеллектуальный mainstream Америки был сильно социализирован. А в Германии государственный социализм был заменен национальным социализмом. Адольф Вагнер, президент христианской социальной партии писал: «Именно евреи являются причиной все больше экономической, социальной и моральной коррупции нашей отчизны». Так формировалась интеллектуальная среда для Гитлера и его бесчеловечной модели. Большая часть немецкой элиты подготовили почву для формирования правительсвта Гитлера в 1933 голу. Сумерки идолов Вторая мировая война не стала триумфом централизованной экономики. Джеймс Бурхэм, который предсказывал победу «управленческой революции» был посрамлен. После десятилетий построения интеллектуального и политического фундамента для промышленной контрреволюции сторонники «большого всезнающего государства» вдруг потерпели ощутимое поражение. Но послевоенные рынки были сильно искажены социалистическими инструментами. Вслед за Мизесом Хаек в своей классической книге «Дорога к рабству» писал: «Социализм можно реализовать на практике только при помощи методов, которые не одобряют большинство социалистов». США, оставаясь самой идеологически устойчивой страной, все равно было сильно поражено интервенционизмом. Напомним, что в 1933 – 1935 в рамках National Recovery Administration разные отрасли промышленности бросились получать государственную помощь. Были приняты законы о «справедливой конкуренции», 557 базовых и 189 дополнительных кодексов, которые касались 95% рабочих. В результате такого эксперимента вместо рабочих мест американцы получили высокие цены и разочарование. В 1935 году Верховный суд признал данную программу неконституционной. Британия не могла не проэкспериментировать с социализмом. Избранный премьер-министр Клемент Аттли сказал, что «в вопросе экономического планирования мы согласны с советской Россией». В результате такой политики в феврале 1947 году дефицит угля привел к отключению электричества для 2/3 промышленности на 3 недели. В результате глубокого кризиса даже многие социалисты признали ошибочность проводимой политики. Среди них был Дж. Орвэлл, который разочаровался в социализме и написал легендарную книгу «1984». Доля товаров, которые распределялись через карточки, упала с 31% в 1948 г. до 10% в 1951. Объем сырья, который распределялся административно, сократился с 81% в 1948 г. до 41% в 1941 г. В 1949 г. 49% потребительских цен регулировались. В 1953 – только 21% и 10% в 1958 г. Бреттонвудские соглашения июля 1944 г. также были призваны восстановить либеральный порядок. После войны центр промышленной контрреволюции переместился в развивающиеся страны во главе с Советским Союзом, Китаем и Индией. В духовном и идеологическом хаосе коллективизм обещал сохранение прелестей деревенской жизни и коммуны через национализацию всех аспектов экономики. Духовная травма модернизации была особенно чувствительной в незападном мире. Относительная отсталость этих стран не только увеличила привлекательность коллективизма, но также снизила сопротивляемость к коллективизму. Страны третьего мира проводили политику доминации государством экономики, исходя из двух тезисов: 1) утверждение «порочный круг бедность», 2) рыночные отношения между развивающимися и развитыми странами обязательно предполагают, что бедные эксплуатируются богатыми. Первая концепция была положена в основу целой ветви экономической науки – development economics. Экономисты данной школы рассуждали очень просто: страны бедные, потому что они бедные. Низкие доходы не могут обеспечивать сбережения, которые необходимы, чтобы финансировать инвестиции. Без инвестиций не может быть и речь и росте уровня жизни и дохода. Следовательно, бедные страны без внешней помощи обречены на нищету. Чтобы вырваться из порочного круга нищеты, рассуждали экономисты этой школы, необходимо прибегнуть к централизованному планированию. Одним из сторонников такой политики был Нобелевский лауреат Гуннар Мирдал. Если бы понятие порочного круга бедности было бы верным, то человечество по-прежнему жило бы в каменном веке. Еще одна теория, которая получила развитие в связи с промышленной контрреволюцией, называлась dependency theory. Она была основана на предположении, что в результате работы международных рынков богатые страны богатеют, а бедные беднеют. Эта теория корнями уходит в ленинскую интерпретацию империализма, как высшей и конечной стадии развития. Раул Пребиш был ведущим теоретиком Латинской Америки, который обосновал необходимость политики импортозамещения. В свое время он был инициатором создания Экономической комиссии ООН для Латинской Америки. Он считал, что международный либеральный порядок состоял из центра (промышленно развитые страны) и периферии (бедных стран) и что равнозначный обмен между ними невозможен, что международная торговля – это игра с нулевым результатом. Предположение Пребиша по поводу того, что бедные страны не могут развить экспортоориентированные отрасли, было изначально ошибочным и не было подтверждено эмпирическими данными. Не прошло и 13 лет с момента реализации идей Пребиша, как он, понимая ошибочность своих убеждений, сделал вывод: «развитие различного рода видов промышленности в закрытом рынке лишил страны Латинской Америки преимуществ специализации труда и экономики масштаба, а также из-за протекционизма в виде чрезмерных ограничений, тарифов и пошлин, страны были лишены здоровой формы внутренней конкуренции, которая не развивалась. Это привело к снижению эффективности производства». В 1960-х Боливия, Чили, Колумбия и Эквадор начали искать пути, альтернативные предлагаемым сторонниками development economics. Другие страны – Бразилия, Мексика и Колумбия, начали программу обширных экспортных субсидий, усилив ее централизованным планированием. На международной арене Генеральная Ассамблея ООН стала колыбелью пропаганды «нового экономического порядка». В его основе было трансферт богатства от развитых к развивающимся странам через картельные образования по типу ОПЕКа. Лидер Танзании Джулиус Нирере в 1975 г. точно описал квинтессенцию «нового порядка»: «В одном мире, как и в одном государстве, когда я богат, потому что ты беден, и я беден, потому что ты богат, трансферт богатства от богатых к бедным – это дело права. Здесь благотворительность не причем. Если богатые страны будут богатеть за счет бедных, бедные мира должны потребовать изменений так же, как и пролетариат в богатых странах потребовал изменения в прошлом». Погруженная в марксизм и development economics, Африка застряла в бедности и нищете, СПИДе и стагнации. Благо, Япония после войны поступила иначе. Следом за ней за страной восходящего солнца рыночные реформы начали «четыре тигра» - Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур. Но, увлекшись планированием, многие из этих стран потеряли динамику развития, а Япония, превратившись в Japan Inc. в конце 1980-х вошла в период 12-летней рецессии. Даже сторонники японской модели признали, что MITI (Министерство международной торговли и промышленности) начало с продвижения различных отраслей промышленности, а закончило субсидированием и поддержкой убыточных, бесперспективных предприятий. Послевоенные структуры, которые казались панацеей, превратились в жесткие рамки, тормозящие необходимые перемены. Еще до азиатской рецессии жертвой промышленной контрреволюции стала Мексика, которая в 1982 г. заявила о неспособности обслуживать внешний долг. В 1970-х мир наблюдал целую оргию заимствований из западных банков. Только в Латинской Америке долгосрочные кредиты увеличились с $45,2 млрд. в 1975 году до $176,4 млрд. в 1982 г. Когда западные банки опомнились, отдавать было нечего. Все «уплыло» в проекты, которые должны были обеспечить развивающимся странам развитие и богатство. В 1991 г. долговой кризис дошел до Индии. Столкнувшись с острым кризисом платежного баланса правительство Нарашима Рао начало отказываться от социалистических практик, которые культивировались на протяжении 40 лет. Но, пожалуй, самым ощутимым ударом по промышленной контрреволюции был развал системы социализма и СССР. «Мертвая рука» Сегодня в мире Интернета, сотовых телефонов, сверхзвуковых скоростей, всевидящего ТВ может сложиться впечатление, что прошлое уже не имеет значения. Но это не так. Идеологи промышленной контрреволюции на протяжении столетий пытались сформировать мир по своему подобию. Жертвами социальных экспериментов стали десятки миллионов человек. В книге «Лексус и оливковое дерево» Томас Фридман использует метафору разрушенной берлинской стены, как образ падения и заката промышленной контрреволюции. К сожалению, Фридман не пишет, что обломки стены все еще разбросаны по всей Европе и миру. Во многих частях из них уже строят новые стены. Практически ни одна страна ЦВЕ, не говоря о странах бывшего Советского Союза, не избавилась от обломков «стены». Ни приватизация, ни то, что называлось «макроэкономическая стабилизация» не гарантирует само по себе построение капитализма. В середине 90-х консультанты McKinsey провели исследование 10 ключевых отраслей промышленности России. Было установлено, что производительность труда составляла всего 18% от уровня США. 25% всех промышленных активов можно послать на металлолом. В России, как и в Украине, не говоря о Беларуси «обломки» берлинской стены выступали в виде прямых и косвенных субсидий, торговых и ценовых ограничений, бартере, инфляции и искусственной девальвации и т.д. Американцы были шокированы, узнав, что вопреки рыночной логике самыми производительными предприятиями в России были те, которые были наименее прибыльными. Все дело в том, что именно самые слабые фирмы получали дотации. Впрочем, силу «мертвой руки» очень хорошо можно увидеть на примере индекса экономической свободы. По данному показателю многие страны бывшего соцблока находятся далеко за пределами первой тридцатки. Особенно сильна хватка «мертвой руки» в сельском хозяйстве. В 1996 – 98 г. субсидии составляли 37% валового дохода. В Японии – 63%, в Швейцарии – 73%. 67% субсидий выступали в роли ценовой поддержки. Доминация государства распространяется в энергетическом секторе, телекоммуникации, почте, транспорте. В 1998 г. из 100 развивающихся стран только 12 разрешили некие формы конкуренции на рынке телекоммуникации. Несмотря на частое употребление слова «либерализация», в мире продолжают существовать высокие торговые барьеры. Средний тариф в развивающихся странах составляет 13,3%, а в развитых промышленных странах – 2,6%. Но эти усредненные показатели скрывают тот факт, что многие страны имеют запретительные размеры пошлин на различные группы товаров. Несмотря на то, что более 140 стран являются членами ВТО, 73% развивающихся стран – членом это организации не приняли на себя обязательств по многим секторам касательно недискриминационного доступа к рынку. 83% не членов ВТО не приняли никаких обязательств в отношении иностранных розничных субъектов. Самыми проблемными товарами для мировой торговли в плане свободного перемещения является продовольствие и одежда. Квоты на импорт одежды должны быть упразднены к 2005 году, но высокие тарифы все еще блокируют свободную торговлю этими товарами. Пошлины на ткани составляют 10,6%, одежду – 13,2%. Ставки на товары, поставляемые сверх квоты резко возрастают. К примеру, по сыру – до 170%, маслу – 137%, сахару – 130%, табаку – 350%. Одним из товарных лидеров американской протекционистской политики является сталь. Как показывает практика развития капитализма в последние 20 лет, не только рынки становятся глобальными. Глобальной стала также «мертвая рука» этатистского прошлого. Мы далеки от победы над ним. Эта борьба, которая никогда не заканчивается. Каждое поколение должно вести ее чуть ли не с самого начала. Пустопорожний капитализм В начале 1999 г. на здании Первого банка Кореи висел огромный плакат: «Мы сейчас являемся безопасным банком. У нас есть иностранный капитал». Korea First, как и другие коммерческие банки страны, совершил смертельную ошибку, кредитуя Hanbo, Sammi и Kia, которые обанкротились в 1997 году. Банк купила американская группа Newbridge Capital, которая при проведении определенной реструктуризации и санации планирует продать банк. Централизованная система контроля, которая была распространена в Корее, была возможно только благодаря своеобразной структуре финансового сектора. Корея, как и многие другие азиатские страны оказались примерами контроля сверху до низу. Государственные банки доминировали на финансовом рынке, не оставляя места для рынка корпоративных облигаций и акций. Банки превратились в часть политической системы и были ключевыми элементами при проведении промышленной политики. Сбережения домашних хозяйств «канализировались» по законам и решениям бюрократии. Вот как описывает свои впечатления Том Хортон после покупки его компанией Korea First: «Когда я присутствовал на своем первом заседании кредитного совета Korea First я спросил их, скольким клиентам они отказали в предоставлении кредита. Они переглянулись и после паузы заявили, что только 1% обращающихся за финансами. Вы можете в это поверить? А все потому, что 90% кредитов выдавались 10 чеболам. Чтобы выдать $100 млн. надо было заполнить всего лишь две бумажки – кредитный договор и страховка, которая представляла собой перекрестные гарантии от других чеболов. Они сказали, что они доверяют чеболам». Банки в Корее не рассматривались, как инструменты для зарабатывания денег, а как социальные инструменты для помощи чеболам. Сторонники азиатской модели считали, что чрезмерная конкуренция на финансовом рынке была основной причиной снижения конкурентоспособности во многих отраслях экономики. Они считали, что американские фирмы слишком сильно погружены в проблему получения краткосрочных прибылей и не могут позволить долгосрочные инвестиции. Морита из «Сони» указывал на краткосрочный характер капитала, как на ахиллесову пяту американской экономики: «Мы японцы планирует и развивает бизнес стратегии на 10 лет вперед. Когда я спросил американского денежного трейдера, на сколько времени вперед он планирует свою работу, может на неделю? Он мне ответил «нет, нет .. десять минут». Он переводил деньги через компьютер, отслеживая судьбу сделки через 10 минут. С такой скоростью вы никогда не сможете с нами конкурировать». Не прошло и 10 лет, как сторонники японского экономического чуда были посрамлены. Сегодня банковский кризис поразил практически все страны региона. Bubble economy Японии на наших глазах лопнула. Другие страны региона, которые пытались копировать промышленную и финансовую политику Японии, также находятся в глубоком кризисе. Для рекапитализации банковской системы необходимо 50 –60% ВВП в Индонезии, около 40% в Тайланде, 15% в Корее, 12% в Малайзии. Для сравнения «цена» всего кризиса сбережения и заимствования в США на протяжении 1980-х было только 3% ВВП США. Сегодня очевидно, что централизованный контроль над аллокацией ресурсов должен уступить место конкурентному рынку. Более 100 лет назад Э. Белами с презрением говорил о финансистах, которые наживаются на простых людях. Он исключил их из своей утопии. Торстайн Веблен также разделял «промышленность», которая была мотивирована «инстинктом мастерства» и «бизнесом», который мотивируется принципом получения денежной прибыли. Сегодня существует большой объем эмпирических данных, которые подтверждают четкую корреляцию между рыночными отношениями в финансовой сфере и темпами экономического роста. В 1993 г. Роберт Кинг из Университета Рочестер и Росс Левин из всемирного банка провели исследование 80 стран в период с 1960 по 1989 годы и установили, что различные финансовые показатели типа внутренний кредит частному сектору, как для ВВП является сильным показателем будущего экономического роста страны. Джеффри Вагнер из Yale School of management изучал отношение между финансовым развитием (измеренным как объем кредитов страны и размер рынка ценных бумаг к ВВП) и аллокацией капитала. Изучив 65 стран на протяжении 33 лет, он пришел к выводу, что страны с более продвинутыми финансовыми рынками размещают капитал более эффективно. Это значит, что они увеличивают инвестиции в растущих отраслях и снижают инвестиции в отраслях, которые находятся в рецессии. Вот результаты еще нескольких исследований. Асли Демиргюк-Кунт из Всемирного банка и Воислав Максимович из университета Мэрилэнд изучили данные по 30 странам для оценки доли фирмы в каждой из них. Ученых интересовало количество компаний, которые имели более высокие темпы роста по сравнению с той ситуацией, в которой они бы не имели доступа к долгосрочному капиталу. Их анализ показал, что доля таких фирм больше в тех странах, которые имеют больший оборот фондового рынка (корпоративных ценных бумаг) и лучшую законодательную среду (базовая предпосылка для существования здорового рынка капитала). Росс Левин и Сара Зервос из университета Брунея изучили 41 страну и сделали вывод, что ликвидность фондового рынка сильно связана с темпами экономического роста, накопления капитала и производительностью. Таким образом, азиатская экономическая модель, как модель активной промышленной политики и централизованного финансового сектора провалилась. Это был не провал рынка. Это был очередной провал социализма в его очередной извращенной форме. Латинская Америка также широкомасштабно использовала финансовые инструменты для политических целей. Так в 1980 г. в Мексике средняя реальная ставка по депозитам составляла –0,1%, в Эквадоре - -1,9%, в Перу – минут 16,2%, в Боливии - -19,9%. Около 80% всех кредитов Бразилии размещались в государственные предприятия или выбранные «точки роста». Отрицательные процентные ставки были благословением для государственного заимствования. К сожалению, государственные банки продолжают занимать большой сегмент финансового рынка мира. Согласно докладу «Экономическая свобода мира 2000» в 40 странах мира, в которых проживает 57% населения мира в государственных банках была размещена большая часть депозитов в 1997 – 1998 гг. 40 стран (35% населения мира) по-прежнему регулируют процентные ставки. 19 из этих стран имели устойчиво негативные процентные ставки. Даже после реформ в некоторых странах доля кредитов для частного сектора оставалась очень незначительной. Так в Аргентине в 1998 г. этот показатель составлял всего 23,7% ВВП, в Бразилии – 28,5%, а в Мексике – 17,8%. Для сравнения в Малайзии - 100,3% ВВП, Тайланде – 118,7%. В постсоциалистических странах банки не соответствовали своему названию. Они были либо меняльными конторами, либо институтами для «канализации» средств по различным схемам правительства. Закон бесправия Генри Форд запустил свой конвейер в 1913 году. Для сторонников промышленной контрреволюции конвейер стал моделью организации всей экономики. Методы Форда приветствовались в СССР. Его метод массового производства изучался наряду с работами Ленина. К 1927 году Форд поставлял 85% всех тракторов и грузовиков в Советский Союз. Попытки перенести организацию одного производственного процесса на все общество, глубокое непонимание природы человеческой деятельности и игнорирование сути экономической науки привело не только к миллионам жертв, но и к огромных структурным искажениям. Вслед за Советским Союзом копию технократического устройства общества приняла Индия. Сегодня в официальной секторе Индии работает только 9% населения, т.е. 91% не подчиняются формальным законам. Они не получают лицензий, разрешений, не получают кредитов в банках. Правительство одновременно делает слишком много и слишком мало. Слишком мало порядка и законности, слишком много регулирования и централизации, слишком много налогов. По разным оценкам «серая экономика» Индии составляет 60- 90% ВВП. Развитие серой экономики – это рациональный ответ людей, которые снижают издержки в существующей правовой среде. Подобно Индии, серая экономика развивается и в Латинской Америке. В Бразилии широкое распространение получили favelas. В этой стране, равно как и в панаме, Венесуэле и Коста Рике около 40% занятых работают в теневой экономике. В Боливии и Парагвае – свыше 50%. В Южной Азии ситуация аналогична. «Большое государство» заставляет людей работать в тени. Свыше 70: рабочих Тайланда и Индонезии заняты в «серой экономике». Ошибочно считать, что поддержка рынка тождественна неприязни государства. Многие аналитики, справедливо указывая на беспомощность государства в выполнении своих фундаментальных задач и его всеохватывающая «забота» в экономике, все же ищут решение в модернизации существующей модели, в том, чтобы оставить некоторые важные сектора под опекой государства. Сюда относится, прежде всего, программы социального обеспечения (пенсии, здравоохранение, образование). В мировом контексте многие поддерживают политику спасения стран-банкротов путем направления в них денег стран-доноров. Даже Тома Фридман, который выступает за глобализацию, призывает к введению определенных форм государственного контроля, часто путая причины и следствия: «Я говорю себе: «Мои дорогие друзья новоиспеченные республиканцы, посетите Африку – это рай для новых республиканцев. Да, господа, в Либерии никто не платит налоги. В Анголе нет контроля за оружием. В Бурунди нет государственной социальной политики, какой мы ее знаем. В Рванде нет большого государства, которое могло бы вмешиваться во все дела. Но многие граждане этих стран хотели бы, чтобы все это у них было». Миллиарды людей в мире живут в странах, правительства которых не обеспечивают элементарную законность, не говоря уже о независимости судов и эффективной полиции. Антилибералы часто путают свободный рынок с анархией и бесправием. Такая подмена – это последнее убежище сторонников и идеологов промышленной контрреволюции. Экономист Паоло Мауро попытался количественно выразить последствия плохой законодательной среды. Пользуясь индикаторами, которые были подготовлены частной исследовательской фирмой, которые измеряют бюрократию, коррупцию, юридическую эффективность системы, ее целостность, он установил взаимосвязь данных индикаторов с объемом частных инвестиций, и, следовательно, с темпами экономического роста. Увеличение на одно деления данных индикаторов приводит к росту инвестиций на 5 процентных пунктов и увеличение темпов роста ВВП более чем на полпроцентного пункта. Прекрасным примером того, что может сделать со страной правительство, является Аргентина и Чили. Манкур Олсон, равно как и Де Сото прекрасно проиллюстрировали важность институтов для развития экономики. Он утверждает, что в развивающихся странах главная проблема – не в отсутствии рынков, как таковых, а в отсутствии правовых систем, которые обеспечивают развитие необходимых стимулов у экономических акторов. Некорректно и не ненаучно сравнивать якобы «провалы» рынка в Африке с проблемами США или Европы. Не рынок виноват, что в Рванде Хут убили свыше 1 млн. Тутси, что война в Судане, продолжающаяся с 1983 г. унесла более 2 млн. жизней, что три диктаторов в Уганде причастно к убийству 800 тысяч человек, что правитель Заира Мобуту Сесе Секо в период с 1965 по 1997 гг. практически приватизировал страну, доведя ее до крайней нищеты. Немирное сосуществование Многочисленные факты, которые приводит Б. Линдси в своей книге убеждают нас в том, что мировая победа либерализма, принятие глобализации является лишь гиперболой. Государственные предприятия, банки, целый ряд инструментов для централизации процесса принятия решений и монополизации экономики – все это по-прежнему грустная реальность сегодняшнего дня. Ценовое регулирование, доминация государства в энергетике, телекоммуникации, транспорте и сельском хозяйстве – это не проявление капитализма, а опасные груды «берлинской стены» промышленной контрреволюции. Но при всем этом нельзя не отметить много побед классического либерализма. Распалась советская империя, Китай только на словах остается коммунистическим. Индия, пусть и непоследовательно, начала либеральные реформы. Популистский корпоративизм Латинской Америки потерпел крупнейшую неудачу, особенно после аргентинского банкротства. Приватизация стала важнейшим процессом в странах Западной Европы. Дерегуляция коснулась США, которая предлагает, правда взаимные, режимы свободной торговли. Мир сегодня нельзя назвать триумфом капитализма. При очевидном закате промышленной контрреволюции формируется новый экономический порядок. При активной работе сторонников капитализма в основе этого порядка может быть мировая свободная торговля, открытый рынок капитала, труда, товаров и услуг. Но активных противников капитализма среди СМИ, финансистов и экономистов еще очень много. Можно сказать, что они по-прежнему формируют mainstream интеллектуального поля. Одним из лидеров антикапиталистического движения является Дж. Сорос. Вот что он говорит в своей книге «Кризис глобального капитализма»: «Финансовые рынки по своей природе нестабильны. Существуют социальные потребности, которые нельзя удовлетворить в условиях свободного рынка. К сожалению, эти дефекты не признаны. Вместо этого существует широко распространенное убеждение, что рынки корректируют сами себя и что глобальная экономика может процветать без глобального общества... Эта идея в XIX веке называлась laisser faire… Я придумал для него лучшее название – рыночный фундаментализм… Его идеология глубоко и безнадежно ошибочна. Чтобы просто и понятно описать ситуацию, рыночные силы, если им предоставить полную власть даже в чисто рыночных и финансовых сферах, приводят к хаосу и в конечном итоге, могут привести к падению всей глобальной капиталистической системе». Сороса поддерживает директор London School of Economics Энтони Гидденс, один из гуру движения «третьего пути», которое поддерживается лейбористом Т. Блэером и социал-демократом Г. Шредером. Вот как он оценивает доминацию рыночного фундаментализма: «Кризисы, непредсказуемые колебания, внезапное бегство капитала и ввоз его в различные страны и регионы – это не мелкие проблемы, а ключевые черты «дикого рынка». Многие известные экономические журналы тиражируют антикапиталистическую чушь. Вот пример статьи из Business Week «Глобальный капитализм: можно ли сделать так, чтобы он лучше работал?»: «Отрицательной чертой капитализма является то, что он разрушает целые общества. Это проявляется как в финансовых кризисах, так и в поведении транснациональных корпораций, с которыми никогда не смирятся на Западе. Глобальная экономика сегодня во многом находится сегодня в эпохе баронов-разбойников». Сорос сотоварищи по-прежнему борются с пугалом, которого нет в реальном мире. Б. Линдси приводит десятки примеров того, что в мире практически нет правительств, политических партий и мозговых центров, которые бы были сторонниками капитализма. А те, которые есть, не являются мейнстримом в своем обществе, не говоря уже о регионе и мире. Сорос, критикуя капитализм, одновременно утверждает, что «индивидуальный процесс принятия решений, который выражен через рыночные механизмы, гораздо более эффективны, чем коллективный процесс принятия решений». Гидденс также заявляет, что «социализм не смог понять важность рынков, как информационных инструментов, которые предоставляют покупателям и продавцам необходимой информацией». При этом Сорос заявляет: «Для стабилизации реально глобальной экономики необходимо наличие некой глобальной системы принятие политических решений. Иными словами, нам нужно глобальное общество для поддержки нашей глобальной экономики». С этой точкой зрения соглашается и Гидденс. Не правильно определив причины всех последних финансовых кризисов на разных континентах, антикапиталисты подпевают отцам-основателям промышленной контрреволюции. Кризисы в Латинской Америке, Восточной Азии и России были вызваны монетарной политикой и активным вмешательством государства в фискальной сфере. Корень современного зла – природа современных денег, которые потеряли всякую связь с активами, золотом и чем бы то ни было еще. Выбор различных режимов денежной политики, сильное администрирование денежного рынка, монополия национальных валют или привилегированный их статус внутри государств – все это оказало сильное влияние на структуру производства, на появление и активизацию процесса формирования бизнес циклов. Сегодня попытки сохранить замкнутую финансовую систему при желании привлечь иностранные инвестиции обречены на провал. Но массовый отток капитала, как правило, вызывается некими жесткими антирыночными действиями правительства, а не решениями индивидуальных акторов рынка. Вмешательство в стоимость денег – льготные кредиты для «избранных» - активное производства и в конечном итоге перепроизводство capital goods – рост числа занятых в данном секторе – увеличение стоимости ресурсов для других секторов – перепроизводство потребительских товаров – рост давления на правительство с целью введения ограничений на импорт аналогичных товаров при одновременном росте спроса на экспортную помощь – формирование сильных структурных искажений в производстве и, естественно, на рынке труда – безработица и неликвидность производственных корпораций – неликвидность и банкротство банков – резкий рост спроса на вмешательство правительства или международных организаций – системный кризис. Так схематически выглядит порочный круг, в который втягивают правительства многих стран свои экономики, манипулируя деньгами, не понимая их истинную природу. Обвинения антиглобалистов МВФ, Всемирного банка или ВТО также являются обвинениями мимо цели. Данные организации малы в финансовом смысле, слабы в плане исполнения своих решений. Они не могут и не должны выполнять функцию «глобальных финансовых полицейских», тем более структур, которые являются неоцентрализующими Госснабом, Госпланом или прототипом японского MITI. Лучший глобальный порядок – это система децентрализованного принятия экономических решений, подкрепленная четким, жестким, недискриминационным законом и институтами для его исполнения – т.е. капитализм. За продвижение такой точки зрения его сторонникам предстоит активная жесткая борьба как на академическом и университетском уровне, так в политике и СМИ.

 

 

Новые материалы

Подпишись на новости в Facebook!