Австрийская школа и институционализм: вместе и порознь

Автор  12 мая 2006
Оцените материал
(0 голосов)

Старые институционалисты и австрийцы

Институциональная экономика – это холистическая школа философской мысли, которая предполагает, что необходимо анализировать всю систему, а не отдельные компоненты. Она предполагает, что экономика, как и другие социальные науки, должны изучать групповое поведение, а не действия отдельного человека. К таким институтам относится традиции, привычки, обычаи, а также принимаемые человеком законы. Сторонники этой школы обвиняли институты laissez-faire капитализма в проблемах человечества и предложили изменить существовавшие институты при помощи государственного или контролируемого государством образования, интервенциями политического характера и введением определенных социальных ограничений (централизация планирования разных видов деятельности).
 

По мнению институционалистов, такие виды интервенционизма позволяют «излечить» систему и нейтрализовать конфликты, к которым, по мнению институционалистов, неизбежно приводит рыночная экономика, основанная на частной собственности и движимая эгоистическими интересами людей. Основными авторами институциональной экономики являются Thorstein Veblen (1857-1929), John R. Commons (1862-1945), Wesley C. Mitchell (1874-1948), социолог Charles H. Cooley (1864-1929) и философ John Dewey (1859-1952). Она является американским вариантом немецкой исторической школы экономики. Институциональный подход – это коллективистский подход к анализу и изменению природы человеческой деятельности. Тем самым он прямо противоположен австрийскому методу анализа действия индивидуума.     Конфликт между австрийцами и институционалистами начался с того момента, когда Веблен атаковал Менгера и его гедонистические концепции, за то, что он отошел от полностью эволюционной природы экономики. Конфликт продолжается по сей день. Со стороны старых институционалистов его ведут Dugger (1989), Gordon (1989), Stanfield (1989). Австрийскую точку зрения защищают Seckler (1979), Schotter (1981) и Langlois (1989). Для большинства институционалистов австрийская экономика жестко критикуется за ее 1) априоризм, 2) методологический индивидуализм, 3) рациональность действующего субъекта, 4) акцент на спонтанный порядок и 5) отказ от государственного интервенционизма, особенно от экономического планирования.
    Австрийцы же отвергают институционалистов по прямо противоположным причинам: за эмпирицизм, методологический холизм, акцент на привычки, традиции и культурные условия, склонность делать акцент на государственный дизайн институтов и на государственный интервенционизм, как на способ решения проблем, присущих капитализму. Трудно найти те общие положения, по которым австрийцы и институционалисты могли бы согласиться. Тем не менее, такие положения есть. Во-первых, это отрицание неоклассической ортодоксии в виде полной информации (Hayek the first!!!), во-вторых, отрицание теоретизирования по поводу равновесия и акцент на процесс, на изменения, в-третьих (Schumpeter рулит!), признание важности социальных правил и институтов. (все вместе)
Австрийская школа разработала свою методологию в противовес немецкой исторической школе. Она всегда делала акцент на необходимость дедуктивного теоретического подхода, на общее, универсальное, а не на историческое. На отдельные эпизоды. Австрийский подход принципиальным образом отличается от институционального, который имеет эмпирическую ориентацию, разработанную в противовес неоклассической экономике. Тем не менее, институционалистов нельзя назвать наивными индуктами. Они также не полностью отвергают теорию.
    Австрийцы желают акцент на том, как действия индивидуумов приводят к появлению социальных институтов, а институционалисты концентрируют свое внимание на том, как социальные институты определяют ценности и поведения индивидуумов. Австрийцы ставят в упрек институционалистам то, что они наделяют институты своими собственными целями и функциями. Для холистов главная цель – социальный дизайн человека. Они обвиняют австрийцев в том, что они сводят индивидуумов к атомарным дисижнмейкерам, т. е. что институты эфемерны. Классики австрийской школы не говорят о том, что институты не имеют значения. Для них институты – это тот информационный контекст, в котором человек принимает решение. Только и всего. При этом совершенно абсурдно наделять способностью действовать сами институты.

Австрийцы и новая институциональная экономика

Большинство экспертов считает Рональда Коуза родоначальником новой институциональной школы, если быть точнее, с публикации его работы «Problem of Social Cost” (1960). Эта работа поставила под сомнения фундаменты welfare economics, которые заложил А. Пигу. Р. Коуз видел основным генератором отклонений между частными и социальными издержками физические экстерналии, он сделал акцент на сравнение институциональных условий. Главный вопрос по Коузу, какой конкурирующий пользователей ресурсом должен иметь право им распоряжаться? При отсутствии транзакционных издержек тот, кто больше остальных заплатит за данный ресурс, должен им и распоряжаться. Если же транзакционные издержки препятствуют такому развитию ситуации, то ресурсы бесконечно долго могут оставаться в руках пользователя, который ценит этот ресурс меньше других.
Harold Demsetz (1967) применил это правило не только к экстерналиям, но и гораздо шире, к институтам. Институциональное изменение, к примеру, создание института прав собственности, по его мнению, будет иметь место, если она принесет нетто пользу и если транзакционные издержки не заблокируют ее создание. В 1970-ых целый ряд автором начали применять данное правило к разным социальным институтам. Posner (1972) использовал в сфере права (и до сих пор использует, и сыночка своего выучил использовать, а бедные студиозусы долбят по 20-30 страниц статей каждый день), Williamson (1975) – для теории фирмы. Д. Норт и его коллеги применили этот подход к экономической истории (1973). Теория институциональных изменений Коуза слилась с теорией транзакционных издержек, которая была заимствована из теории общественного выбора.
    Развитие новой институциональной экономики ассоциируется с работами Уильямсона и выходом экономики за рамки изучения традиционно экономических тем (цены, аллокация ресурсов, бизнес циклы). Работы по теории игр, проблеме знаний при принятии бизнесом и в других ситуациях решений (prisoner’s dilemma) никак не противоречит отношению к информации и знаниям австрийцев. Тем не менее, австрийцы не согласны с тем, что теория Коуза, хотя и представляет собой теорию изменения, она представляет собой изменение в статической системе, тем самым повторяет проблему эволюции институтов из старой институциональной школы (теория игр пытается решить проблему, но успешна только в краткосрочном анализе). Позже Д. Норт и его коллеги (1990) признали данную про проблему и начали описывать изменения в статической системе через термин path dependence. Т. е. наш выбор сегодня во многом зависит от выбора в прошлом, которые совершили влиятельные люди или много людей (программное обеспечение, стандарты в электричестве, правовая система, правила дорожного движения, стандарт клавиатуры (ненавистная QWERTY! – какой идиот догадался запихнуть «а» под мизинец левой руки?!!), видео режим и т.д.). Внимание нео-институционалистов на проблеме знаний и информации отрадно. Для Д. Норта «субъективная и неполная обработка информации играет критическую роль в процессе принятия решений. Она объясняется идеологией, основанной на субъективном восприятии реальности и играет важную роль в совершении выбора людьми».

Факты, законы и наука

Для выяснения отношений между австрийцами и институционалистами полезно разобраться в некоторых фундаментальных философских положениях. К. Менгер и Л. фон Мизес отвергают методологический монизм. Они считают, что изучение природы человеческой деятельности требует особой методики. По их мнению, экономика имеет свой логический и эпистемологический характер. В этом плане она отличается от истории и от естественных наук. Л. Мизес выступает против историцизма (он основан на предположении, что не существует законов человеческой деятельности) и позитивизма (основан на методе наблюдения естественных наук, который якобы подходит для открытия законов в любой другой сфере знаний). Мизес утверждает, что экономическая наука имеет дело с априорными законами (очевидными, аксиоматичными, не требующими доказательства), которых нельзя подтвердить или опровергнуть при помощи метода наблюдения.
    Менгер и Мизес не отвергают научный монизм в широком смысле: все виды научного исследования направлены на объяснение эмпирических фактов, Под «эмпирическим» мы имеем в виду факты, которые можно установить при помощи органов чувств или разума. Во всех науках объяснить такой факт – значит соотнести его в определенный способ с другим фактом. Особые отношения, которые соединяют два факта и которые позволяют нам объяснить один через другой, называется законом. Любые отношения между фактами сами по себе являются фактом, но мы называем законами только такие отношения, которые выходят за рамки отдельного случая. К примеру, при объяснении факта падения яблока на землю мы не имеем в виду только данное яблоко в данном время и в данном месте. Закон тяготения относится ко всем яблокам, во все времена вне зависимости от того, существо какого пола в данный момент лежит под деревом. Более того, закон тяготения относится не только к яблоку, но и другому объекту, имеющему массу.
    Закон – это отношение между определенными, различимыми качествами вещей. Любой факт подчиняется закону, если его качества по данному закону соотносятся определенным способом с другими фактами. Систематический поиск фактов и законов и составляет природу научного исследования в любой сфере знаний. Наука как раз направлена на то, чтобы открывать такие законы, устанавливать существенные отличия между различимыми фактами.
    Понятно, что когда мы выходим за рамки законов, а входим в мир случайных отношений, то мы не можем делать обобщающие выводы или устанавливать отношения, которые применимы для всех. К примеру, если в вашей квартире одна спальня размеров 18 м2, это не значит, что все квартиры в мире должны иметь такие же спальни только на основании того, что вам в ней комфортно. Если в течение недели после приватизации энергосистемы Беларуси вдруг случится авария, и Минск останется без тока, это не значит, что во всем повинна смена собственника и надо провести национализацию всей экономики. Иными словами, мы может установить сколь угодно много случайных взаимоотношений, но цель науки совершенно иная.
    Надо отметить, что определение науки в широком смысле предполагает определение того, что такое эмпирический факт. Есть факты, которые мы постигаем через органы чувств. Они растянуты во времени (события): лошади, цвета, дома, сыр, облака, мелодии, вкус вина и т.д. Вторая группа фактов – это факты, которые мы познаем посредством внутреннего восприятия: чувство радости, страха, печали, Третья группа – это факты, которые мы получаем при помощи разума (круг, квадрат, точка, цели, задачи, успех, ошибка). Четвертая группа фактов – это те законы, которые мы постигаем разумом в течение определенно времени. Примеры – геометрические, физические отношения, а также отношения, вытекающие из природы действия человека.
Существенные отношения, которые формируют выбор человека – это отношения между тем, что существует и что могло бы существовать в случае другого выбора. Такие отношения называются контрафактными (counterfactual) законами. Выбор, который реально имел место, противостоит выбору, который мог бы произойти, который был возможен. Это тезис, который фундаментально отличает экономику и праксеологию от естественной науки. Контрфактные законы не относятся к отношениям между воспринимаемыми частями человеческой деятельности или другими наблюдаемыми событиями. Они являются законами внутри самой человеческой деятельности, которые объединяют ее видимую и невидимую части.
    Таким образом, методом экономической науки, при помощи которого мы идентифицируем данные законы, является контрфактный анализ – определение отношений между тем, что видно и тем, что не видно, между совершенным выбором и тем, который можно было бы совершить. Мы сравниваем то, что реально существует, с тем, что могло бы существовать.
Можно выделить два вида контрфактных законов. Первые позволяют нам установить четкие причинно-следственные объяснения человеческой деятельности. Вторые – это те, которые имеют некое вероятностное влияние на человека. Вот формулировки некоторых экономических законов из первой группы:
-    человек считает, что предпринимаемое им действие более важно, чем любое альтернативное, которое он мог бы предпринять,
-   неправильное инвестиционное решение сокращает благосостояние собственника заинвестированных ресурсов ниже того уровня, который он мог бы достичь в случае выбора другого действия; (например, неправильный выбор будущей профессии. Я все больше склоняюсь к мысли, что мне мой человеческий капитал стоило инвестировать не в Social Science, а куда-нибудь в другое место, где денег побольше).
-    разделение труда между людьми физически более продуктивно, чем автаркическая организация производства, которую мог бы организовать любой человек; рыночный обмен приносит пользу двум его участникам, по меньшей мере, в момент совершения обмена, каждый из них предпочитает именно такой выбор, а не массу других альтернатив; (это так, но ведь есть же эти грёбанные (сорри, не могу удержаться) трансакционные издержки, есть асимметрия информации и не всякую сделку можно вытащить на уровень рынка, и именно поэтому разделение труда и экономия на масштабе привели к возникновению больших корпораций).
-    каждый новый продукт/услуга увеличивает потенциал рынка других товаров, собственники этих товаров после появления нового товара состоятельней по сравнению с ситуацией, когда такого товара бы не появилось;
-    увеличение сбережения позволяет увеличить потребление в будущем по сравнению с ситуацией, когда бы такого сбережения не было; увеличение сбережений сегодня сокращает текущее потребление ниже уровня, который бы иначе существовал; (только при условии стабильных денег и развитого банковского+инвестиционного секторов)
-    государственные проекты сокращают объем капитала, который доступен другим секторам, что ведет к сокращению зарплат в данных секторах по сравнению с тем уровнем, какой был бы возможен без государственного потребления; (все зависит от того, кем работает государство. Эмпирика да, показывает, что государство работает хуже, чем частные агенты, но теоретически можно предположить, что цели государства ничем не отличаются от целей частных лиц и тогда государство – лишь название для некого института.)
-    увеличение или сокращение количества денег (какого количества – реального или номинального?) не приводит к увеличению богатства страны сверх того уровня, который она могла бы добиться без данных манипуляций.
    Таким образом, контрфактные законы человеческой деятельности существуют. Они точны и универсальны. (Помещенные в идеальные условия – они да, точны и универсальны, но, ключевые тезы институционалистов опрокидывают эти законы, или хотя бы ставят их под сомнение). Их существование опровергает тот тезис, что экономическая наука по определению не точна. Те, кто считают, что контрфактные законы не существуют, отрицают факт выбора человека из определенного набора альтернатив, что выбор предполагает наличие разных альтернатив, что выбор происходит в физически ограниченном мире. (конечно, мы ограничены в нашем выборе размерами нашего мозга (bounded rationality) и предпочитаем рутинизированые практики поиску наиболее оптимальных решений/ See Nelson and Winter)
Кто второй группе законов относятся вероятностные контрфактные законы (контрфактные тенденции). К ним относятся:
    больший спрос на товар ведет к боле высокой рыночной цене на его по сравнению с ситуацией, когда бы такого спроса не было;
    большее предложение товара ведет к падению рыночной цены ниже уровня, который был бы, не будь дополнительно предложения;
    налоги делают налогоплательщика более ориентированным на сегодня, чем в ситуации отсутствия налогов;
    увеличение количества денег ведет к повышению рыночных цен по сравнению с ситуацией, если бы такого повышения не было бы.
    Данные законы отличаются от законов первой группы, потому что они не устанавливают точных взаимоотношений, а взаимоотношений, которые правдивы для «предельных» участников. К примеру, новые деньги сокращают предельную ценность денег в глазах их владельцев. Это значит, что они а) начнут тратить больше денег по сравнению с той ситуацией, если бы такого увеличения не было бы, б) будет покупать меньше денег в обмен на свою работу или другие формы активов (опять же в сравнении с ситуацией до появления новых денег). Такой вид причинных связей неточен, т. е. его нельзя описать в абсолютных цифрах. Это значит, что знание контрфактной тенденции не позволяет нам точно определить параметры поведения человека. Тем не менее, это знание относительно фактора, который является причиной определенно поведения человека.
    Мы видим, что австрийцы строго придерживаются принципов методологического индивидуализма. Они объясняют проблему с позиции индивидуума, который действует в сложной информационной среде. Его выбор зависит от множества факторов, которые приходится анализировать человеку в динамично меняющейся среде. При таком изобилии источников информации, ревизии традиционных источников и появлению новых увеличивается риск совершения ошибок. Сегодня выбор индивидуумов проходит в совершенной иной среде, чем, скажем в то время, когда люди эволюционно выбирали институт денег. Тем не менее, природа формирования институтов остается той же: добровольный, длительный, выгодный с точки зрения человека индивидуальный выбор, а также выбор не скоординированный с другими, других людей в информационном поле, наполненном сильными ассиметриями с растущим объемов знаний и информации, попадающий в категорию радикального невежества.
    Сегодня новые институционалисты все чаще говорят о том, что социальный дизайн невозможен, что чиновники не могут по определению оптимизировать уровень социального благосостояния. Такие выводы, бесспорно, приветствуются сторонниками австрийской школы. Тем не менее, институционалистам все равно надо подвергнуть серьезной ревизии свои методологические и эпистемологические фундаменты, чтобы избавиться от реакционного прошлого своих родоначальников (красиво, но слишком идеологично). Если же они это сделают, что они превратятся в австрийцев. Что ж, быть новыми австрийцами престижнее, перспективнее и моральнее, чем нести на себе крест сторонников сильного государственного вмешательства и подгонки человека под всемогущие институты руками чиновников и бюрократов.

Новые институционалисты придерживаются достаточно индивидуалистичных позиций, пытаясь сформулировать законы социального дизайна. И уж все они (даже в Европе) убеждены, что в нашем мире слишком много государственного вмешательства. Но население, привыкшее жить по законам welfare state, которое обанкротилось лет 10-15 назад, будет выбирать социалистов на смену либералам. И в этом заключается прелесть демократической системы.
Ярославу неплохо было бы, когда бывает в Европе, встречаться не только с политиками и учеными, которые почти единодушно придерживаются в той или иной степени либеральных позиций, а еще бы с обычными людьми крышу делить пару месяцев. Лени и безалаберности у них предостаточно, поэтому никакой свободы выбора они не хотят – это ж надо думать! А еще есть проблема «path dependence» - когда человек, будучи рожден в бедности, по определению не может из нее выскочить, если даже у него хватает мозгов. У него попросту с самого рождения немного хуже школа, немного хуже (если есть вообще, учебное заведение) и т.д.
 

 

 

Подпишись на новости в Facebook!

Новые материалы

февраля 27 2017

Следующий год для экономики Беларуси – год сложных решений

При первом приближении, с экономической точки зрения, 2016 г. практически ничем не запомнился. Белорусские власти продолжали политику, направленную на сохранение статус-кво. Отдельные реформы были не…