Кто потерял разум

Автор  12 мая 2006
Оцените материал
(0 голосов)

Сергей Кара-Мурза – известный представитель советской интеллектуальной элиты. Его взгляды во многом типичны для той части советской профессуры, которая не приняла перестройку, которая считает распад советской системы грубой рукотворной ошибкой. Они резко выступают против рыночных реформ, считают Запад агрессивным пропагандистом «общечеловеческих ценностей», за которыми, по их мнению, кроются ценности совсем не присущие всему человечеству. С точки зрения С. Кара-Мурзы, постромодернизм Запада, его культурная и идеологическая экспансия направлены против самобытной русской культуры, для которой не приемлемы рынок, свобода, демократия в западном представлении.  

    Изучение взглядов и аргументов С. Кара-Мурзы важно для того, чтобы понять, как левая, про-социалистическая интеллектуальная элита ведет споры, за что и как она критикует как Запад, так и реформаторов. Я не буду останавливаться на критике и часто грубых выпадах автора против конкретных лиц (чаще всего это известные люди типа Е. Гайдара, А. Чубайса, В. Путина, А. Ципко). Я проанализирую содержание аргументов, методологию анализа явлений, адекватность доказательной базы выдвигаемым тезисам. Но самое главное, что, собственно, и «зацепило» меня в данной книге – это восприятие С. Кара-Мурзой альтернативы для России – идей эпохи Просвещения. На первый взгляд кажется, что просоветская профессура, которая создавала и поддерживала идеологический фундамент тоталитарного строя, - это последняя группа, от которой можно ожидать призыва по-новому открыть Просвещение. Ведь к этому же призывает философия объективизма Айн Рэнд, представители австрийской школы экономики и многие другие сторонники капитализма. Что же может быть общего между ностальгирующими социалистами и учеными, выступающими в поддержку капитализма? Ответ простой – интеллектуальный враг в виде постмодернизма современного Запада, который без проблем стал доминирующим интеллектуальным течением в бывших соцстранах. Постмодернизм в экономической сфере проявляется в активном использовании часто бессмысленных эконометрических моделей, засорении науки о человеческой деятельности высшей математикой, уход от логических рассуждений в мир бессмысленным символов и агрегатов, наделение их функциями человека, в подмене методологии анализа человеческой деятельности на методологию естественной науки.
    Однако критика С. Кара-Мурзой постмодернизма и Запада в целом проходит через отрицание науки и призыв работать в рамках здравого смысла. Особое место посвящено рациональности, которую он ошибочно относит к агрегатным величинам. Исторические сведения, приводимые в книге, часто ошибочны или же никак не служат доказательством тех тезисов, которые выдвигает советский идеолог. Отрицая постмодернизм, выступая против манипулятивных техник Запада и реформаторов, он сам повсеместно использует манипуляции и те приемы, которые, по его мнению, позволяют Западу манипулировать неподготовленным и неискушенным русским народом.

Просвещение и главный ствол рациональности

В самом начале книги Сергей Кара-Мурза указывает на то, что тяжелый кризис в России «выразился в глубоком поражении общественно сознания, в нарушении логики и способности «измерять» социальные явления». Он считает, что во время перестройки против людей использовали сильные технологии манипуляции сознанием. В результате люди утратили навыки логического мышления. Наиболее ярко это проявляется в рассуждениях «властной элиты и образованного слоя населения. Людей с более низким уровнем образования пока что держит здравый смысл и традиции». Автор справедливо заявляет, что «починка» сознания пойдет не через сдвиг к постмодернизму, а через восстановление методов и норм мышления, выработанных Просвещением – с их необходимой модернизацией, но без отрыва от главного ствола рациональности Нового времени». Если бы не было уточнения и ссылки на некий «главный ствол» и «Новое время», то можно быдло бы ожидать, что в России, наконец-то нашелся философ, который продолжит традиции Айн Рэнд на ее исторической родине. Она в середине ХХ века настойчиво и безуспешно призывала американскую интеллигенцию отказаться от постмодернизма и вернуться к идеям Просвещения.
Призыв к рациональности, здравому смыслу, к ценностям эпохи Просвещения (человек - самое главное, ориентация на разум, достижение, на гармонию человека и его способность изменять себя и мир) сильно напоминает позицию Айн Рэнд. Она через свою философии объективизма также доказала вредность постмодернизма, указав на необходимость возвращения к ценностям эпохи Просвещения. Однако близость позиций А. Рэнд и Л. Мизеса с одной стороны и С. Кара-Мурзы с другой оказалась обманчивой. Призыв к рациональности, к обращению к здравому смыслу, к жесткости терминов и очищению науки от ценностных суждений повис в воздухе. С. Кара-Мурза, подвергая критике (часто справедливо) декларации и действия западных и российских политиков и ученых, но в конце концов предлагает лечение, которое ничуть не лучше болезни.
С. Кара- Мурза, призывая к серьезному анализу прошлого, указывает на целый ряд ошибок и глупостей, которые совершали российские интеллигенты, отказываясь от социализма в пользу перестройки и реформ. По его мнению, разум и мышление человека является едва ли не главной проблемой философии. В XX веке она стала «актуальной в практическом и конкретном плане, как проблема рациональности, ее границ, устойчивости и сбоев, отказов». Просвещение и Научная революция заложили основы индустриальной цивилизации, которая, по мнению автора, сформировалась, как цивилизация «рациональная, взявшая за матрицу познания, образование, мышление и общения научный метод». С. Кара-Мурза считает, что рациональность во все времена была одним из «формообразующих принципов» в жизни человека, но в последнее столетие она вышла на первый план, оттеснив иные способы осмысления мира (религию, традицию или художественное чувство). Здесь автор начинает делать очень смутные допущения. Что значит «вышла на первый план»? Есть ли этому какие-то показатели, по которым можно было бы судить, что до такого-то года она была на втором (третьем плане), а потом стала доминировать? Опять же, в каких странах, регионах проходила данная доминация? Неужели по чьему-то коварному плану рациональность вдруг начала доминировать в Европе, Азии, Америке и Австралии одновременно?
Оценка С. Кара-Мурзой сегодняшней ситуации – это пример проявление общественно алармизма: «Однако в ХХ веке индустриальная цивилизация втягивается в глубокий кризис, одним из проявлений которого стали частые и массовые отказы и срывы рационального сознания, а также поразительная беззащитность массового сознания против манипуляций. Труднопостижимым случаем отказа рациональности стал соблазн фашизма, которому поддался очень разумный и рассудительный народ. Без таких чудовищных последствий, но сходным по глубине спада рациональности случаем можно считать катастрофу СССР – России». Именно об отказе рациональности в России в последние 15 лет пишет С. Кара-Мурза в своей книге.
    Удивительно, почему это С. Кара-Мурза ни словом не упомянут еще об одном самом крупном отказе от рациональности в XX веке - выборе коммунизма (социализма), который до сих пор продолжается во многих странах и корни которого столь сильны в России. Беларусь является самым ярким примером современного социализма. С. Кара-Мурза, очевидно, не считает Беларусь срывом рациональности. Зато распад СССР, а не его образование и существование заслужили сравнения с доминацией фашизма. Вот такой интересный тезис ученого, который призывает вернуться к ценностям и идеям Просвещения.
    О какой же рациональности идет речь? С. Кара-Мурза ссылается на публикацию П. Гайденко, который дает 21 определение рациональности разных типов. Он берет лишь ту, которая называется «рациональность для нашей жизни», которая соответствует принципу «живи и давай жить другим», т. е. о рациональности для «жизни народа».
    Здесь мы видим резкое расхождение во взглядах на рациональность Л. Мизеса и сторонников праксеологии и С. Кара-Мурзы. Во-первых, рациональность – это неотъемлемая праксеологическая характеристика любого действия человека. Как дыхание, питание, переваривание пищи или мышление, рациональность относится только и исключительно к действию человека, а не некого агрегата (страна, мир, народ, отрасль, фирма). Наделять агрегатную величину человеческими качествами – это автоматически совершать методологический смертный грех. Понятие «рациональность для «жизни народа» так же лишено смысла, как и понятие «рациональность» во имя пролетариата или тяжелой промышленности. С. Кара-Мурза не согласен с тем, как понимал рациональность для СССР М. Горбачев или для России Б. Ельцин. Он пытается представить, как лучшую свою рациональность и считает, что она лучше подойдет для народа. О том, как он об этом узнает, он не говорит. Желающих определять рациональность для народа в истории было немало. Взять хотя бы идеологов и лидеров фашизма и коммунизма.
    С. Кара-Мурза предлагает анализировать не скрытые цели, а рассуждения реформаторов, в которые поверили люди: об ускорении, своде, социальной справедливости, расцвете культуры и науки, о богатых советских фермерах. Разговор будет не о кантианских срезах в применении разума (формальном – логическом и реальном – трансцендентальном). А «о более простой вещи – формальном, логическом применении разума. Он пишет: «В реальной жизни, тем более в условиях кризиса, мы не имеем времени и сил для того, чтобы делать многоступенчатые умозаключения по большинству вопросов, с которыми сталкиваемся и по которым должны определить свою позицию». Люди, по мнению автора, справляются с этой задачей при помощи интуиции и здравого смысла, которые являются инструментами рациональности. Вот такие интересные инструменты. Да, к самым неожиданным выводам можно прийти, если считать интуицию инструментом рациональности. При этом С. Кара-Мурза, как бы невзначай бросает «достаточно у нас для принятие разумных решений и информации, и опыта. Он предлагает провести исследования применения здравого смысла или отказа от него. При этом идет противопоставление научных знаний и знаний, получаемых при помощи здравого смысла. К. Мурза считает, что научные знания могут привести к блестящему результату, но чаще ведут к «полному провалу». Таким образом, научные выводы сразу же исключаются из одной из основ «здравого смысла». Получается, что он должен строиться на вере, традициях, чувствах? Для автора историческая проверка различного рода теорий не является основанием для фильтрации хороших теорий от плохих. Он видит проблему не в качестве теоретиков, которые не в состоянии проанализировать весь пласт информации или даже получить максимально полную, очищенную от ценностных суждений информацию, а в выборе науки, как средства определения наилучшего решения. Очевидно, что в повседневной жизни люди принимают решения, исходя из здравого смысла, но если они не базируют свой смысл на научных выводах и аксиомах, то он часто приводит к совершению грубых ошибок, росту издержек жизни. В такой ситуации его едва ли можно назвать здравым.
С. Кара-Мурза считает, что в отличие от науки здравый смысл направлен не на поиск универсальной истины, а на поиск «истины сегодняшнего дня». С такого рода позитивизмом борется и А. Рэнд, и Л. фон Мизес. Получается, что то, что истинно сегодня, может быть ложным завтра. Такие выводы очень опасны для моделирования экономической политики и проведения реформ. Сегодня регулирование цен может показаться решением проблемы одной социальной группы. Что происходит во всей экономике и в долгосрочной перспективе никого не интересует. Если совершать действия не в рамках универсальных законов, отказаться от их изучения (потому что сложно, нет времени, надо кормить и одевать народ), то все поведение будет постоянным шараханьем со стороны в стороны, от кризиса к кризису, постоянным поиском врагов и виноватых. С. Кара-Мурза поддерживает А. Бергсона, для которого здравый смысл – это «интеллектуальный свет от морально горения, верность идей, сформированных чувством справедливости, наконец, выпрямленный характером дух… В спекулятивной области здравый смысл вызывает к воле, а в практической – к разуму». С такими метафорами очень сложно спорить. Когда такие художественные, литературные образы предлагаются в качестве инструмента рациональности, то надо очень осторожно относиться к выводам и рекомендациям, которые строятся на таком «здравом смысле». Тем более что так или иначе речь идет о верности «идеи». Какой идеи, кто ее выдвинул, проверил/опроверг/подтвердил – на эти вопросы автор не отвечает. Игнорировать науку, которая и есть концентрированное проявления действия разума при строгом соблюдении методологии, адекватности фактам реальной жизни и концентрироваться только на выводах некого здравого смысла, который на поверку оказывается набором субъективно избранных императивов – это вовлекать себя в бесконечную череду дискуссий по поводу того, чья рациональность (идеи, здравый смысл) лучше, практичнее, полезнее для народа и т.д.
    Не совсем понятно, почему для получения научных выводов требуется большой объем времени, если можно опереться на знания прошлого. Для выбора направления социально-экономических реформ надо было проанализировать не только советы МВФ, Вашингтонский консенсус, рекомендации стран ЕС, но заглянуть глубже. Такой взгляд должен был быть подкреплен хорошим знанием английского или немецкого языков, потому что только на них можно было бы прочитать об альтернативной марксистской и кейнсианской экономической науке и праксеологии (Л. Мизес и М. Ротбард), о философии рационального эгоизма А. Рэнд, о проблеме информации и предпринимательства (И. Кирзнер), о проблемах третьего пути (С. Икеда, Дж. Райсман). Для начала надо было бы изучить классические труды представителей австрийской школы экономики (к примеру «Социализм» Л. Мизеса), которые еще в начале XX века писали о проблеме экономического расчета при социализме, роли механизма «прибыль – убытки». Чтобы проводить денежную реформу надо было изучить «Теорию денег и кредита» Л. Мизеса, а не считать наукой учебники «Экономикс» в исполнении верного кейнсианца П. Самуэльсона.
    К моменту начала реформ в мире был накоплен большой опыт системных трансформаций. Речь идет не только об азиатском экономическом чуде, но и принципах восстановления Германии после второй мировой войны, Японии, Швеции в течение начала и середины XX чека, Ирландии конца ХХ века или – очень яркий пример – Новой Зеландии и Чили (1980-ые – 1990-ые годы). Слабость российской научной экономической мысли заключалась в том, что этот огромный пласт теоретических и практических знаний никем не был востребован. Большинство дисижнмейкеров даже не знали о них. Незнание этих теорий и научных выводов не является оснований для того, чтобы принизить значение науки, в первую очередь экономики и праксеологии, о которой до сих пор подавляющее большинство российских экономистов не знает ровным счетом ничего. С. Кара-Мурза обвиняет во всех смертных грехах российскую интеллигенцию, называя ее почему-то «либеральной интеллигенцией». Только потому, что социалист Б. Ельцин или правый кейнсианец Е. Гайдар или человек со смешанными экономическими взглядами и слабой теоретической базой А. Чубайс говорили о свободе, либерализме, частной собственности и свободной торговле С. Кара-Мурза решил, что российская интеллигенция – насквозь либеральная. Для начала надо было бы определить тот самый так жестко обруганный либерализм, провести четкое отличие социализма от капитализма, чтобы потом говорить о том, строительством чего занимались российские реформаторы последние 15 лет. Автор почему-то забывает упомянуть тот факт, что так называемые либералы составляли максимум 1% от всех экономистов и полисимейкеров России того времени. Либерализм никогда не доминировал и не доминирует ни в вузах, ни в академиях, ни тем более в номенклатурной среде. Поэтому подмена понятий, которую совершает С. Кара-Мурза, это следствие его горячего желания при помощи упрощенных схем его здравого смысла найти крайних как  в развале СССР, так и совершении ошибок разных правительств РФ. «Либералы» стали удобной мишенью. Как будто доктора наук по политэкономии социализма, истмату, воспитанники партшкол и идеологии спецслужб куда-то делись, отдав процесс принятия решений так называемым либералам.
    По мнению С. Кара-Мурзы в результате забвения рационализма и здравого смысла были сделаны ложные выводы, приняты неверные практические решения. «Если бы наша либеральная интеллигенция, исходя из тех же постулатов (содержания своей веры и своих ценностей) вела свои рассуждения согласно правилам и нормам здравого смысла и логического мышления, сверяла бы каждый промежуточный вывод с реальностью, анализировала ошибки, допущенные на предыдущем шаге, то мы моли бы избежать фатальных ошибок и найти разумные компромисс между идеалами и интересами различных частей общества. Избежать нынешних страданий было возможно».
Так С. Кара-Мурза обвиняет реформаторов не в том, что они выбрали неправильную модель реформ, не учли теоретические выводы и эмпирические зависимости, не в том, что они игнорировали экономическую науку, а в том, что они поступали вопреки здравому смыслу. Вот если бы они подумали, то было бы лучше. А думать означает в понимании автора сохранять СССР, социализм и свою, особую русскую суть социально-экономических отношений. Говоря в начале о важности перехода на ценности и идеалы эпохи Просвещения, С. Кара-Мурза затем резко сужает эти самые ценности, выбрасывая в корзину самую суть Просвещения. Он считает, что не все идеи Просвещения оказались верными. «Некоторые очень важные установки эпохи просвещения оказались несовместимы с представлениями о мире и человеке, сложившимися в незападных культурах. Например, гуманизм Просвещения, представляющий человека сводным изолированным индивидом («атомом»), несовместим с пониманием человека в русской культуре («соборная личность»). По логике рассуждений получается, что русский человек действует (т. е. совершает выбор средств для достижения поставленной им цели) иначе, чем американец или англичанин? Неужели на него не распространяются праксеологические аксиомы (редкость и дефицитность ресурсов, к примеру), как-то иначе работает закон спроса и предложения, механизм «прибыль - убытки» или совершается экономический расчет?
С. Кара-Мурза путает совершенно разные вещи: содержание целей русского человека, выбор им конкретных средств, безусловно, может отличаться от англосаксонского (хотя здесь также есть множество отклонений). Любой человек действует, исходя из своих ценностных предпочтений, информации и оценки будущих результатов в свете сегодняшней оценки затрат и времени совершения действия. Современные защитники ценностей эпохи Просвещения (А. Рэнд, Л. Мизес) не считают человека изолированным атомом. Они утверждают, что человек живет и принимает решения среди других людей, что они влияют на содержание его целей и выбор средств, но это никак не означает, что человек сам, индивидуально и атомарно, если хотите, принимает каждое экономическое решение. Коллективный разум – такая же словесная метафора, как и коллективный желудок. Нельзя отождествлять метафору, как стилистический прием языка, с реальной действительностью, изучением которой и должна заниматься наука. С. Кара-Мурза считает, что во время перестройки произошел сдвиг от реалистического к аутистическому сознанию (основанному на воображении). Он считает главнее метафоры перестройки глупыми: «пропасть нельзя перепрыгнуть в два прыжка», «нельзя быть немножко беременной», «коней на переправе не меняют».
    С. Кара-Мурза считает, что российская интеллигенция должна была «тщательно отфильтровать идеологические компоненты рационализма. Они заключались в абсолютизации разума, в подавлении ряда важных средств познания – рациональных, но «неявных» (таких, как например, традиция и здравый смысл), в устранении контроля, которым для рационального сознания служат нравственные ценности. А главное для нас была неприемлема абсолютизация того разума, который на деле отражал мировоззрение и интересы господствующего меньшинства (конкретно - буржуазии), скрывал социальные противоречия и конфликты интересов – и доводил их до революций и войн». С. Кара-Мурза считает, что это давление идеологии Просвещения привело к тяжелым кризисам, а для незападных народов – к катастрофам (делается ссылка на знатока и непредвзятого критика Ф. Энгельса). Оказывается, Парижская коммуна также стала следствием абсолютизации разума и реализации идей эпохи просвещения.
    После такой фильтрации от Просвещения мало что остается. В центре человек, но соборный. Разум – но не абсолютный. Рациональность – но без традиций и здравого смысла. Если остановиться на формальной критике работ эпохи Просвещения, то можно, наверно, «надергать» такие допущения. Но ведь наука не стоит на месте. Экономическая наука вообще появилась позже. Во второй половине 19 века произошла маржиналистская революция, получили бурное развитие гуманитарные науки, в то числе экономика. В 20 веке очень важен вклад в науку о человеческой деятельности Л. Мизеса, а в философию – А. Рэнд. Разум является средством познания. Традиции и здравый смысл – это категории совершенно иного смыслового уровня. Традиции – это определенный тип поведения людей, устойчивая информация. Ее изучает разум. Как они сами могут себя изучать или изучать окружающий мир? Еще больше проблем возникает с отнесением здравого смысла к средству познания. Складывается такое впечатление, что здравый смысл для С. Кара-Мурзы – это некий особый человеческий орган, который действует параллельно разуму. «Здравый смысл», как мы видели выше, противостоит науке и содержит очень много субъективных, метафорических качеств. Но все они, так или иначе, складываются в человеческом мозге, который исправно выполняет свою функцию анализа информации, которую человек получает из внешнего мира через органы чувств.
Для С. Кара-Мурзы неприемлема абсолютизация того разума, который на деле отражал мировоззрение и интересы господствующего меньшинства. Он, очевидно, знает, как провести селективный отбор тех людей, чьи мозги будут отражать мировоззрение и интересы …. пролетариата? Ученых, которые отказались от науки в пользу здравого смысла? Фермеров, которые уверены, что должны получать бесплатные бюджетные ресурсы? Вместо перечисления конкретных бенефициаров С. Кара-Мурза предпочитает скрываться за самый избитый в употреблении российских философов, экономистов и политологов агрегат – народ.

Интеллигенция в перестройке: отход от норм рационального мышления

С. Кара-Мурза считает перестройку временем смуты, когда «портятся» инструменты логического мышления. Теряются навыки установления причинно-следственных связей, проверки качества умозаключений. По его мнению, люди перестали различать главные категории, употребляемые в ходе принятия решений (цели, ограничений, средств, и критериев). Они с трудом могли «разумно применить меру, определить «вес» различных событий, масштаб проблемы и наличие проблемы. Оправдывая Советский Союз, он утверждает: «Советский период, в течение которого основанное на научном методе школьное образование охватило все общество, означал огромный шаг к тому, чтобы рациональное мышление и нормы Просвещения овладели массовым обыденным сознанием. Этот процесс был сорван перестройкой и реформой, а потом произошел быстрый срыв, архаизация сознания». Оказывается, основа советской педагогической школы была научной. Речь идет, очевидно, о Сухомлинском, Макаренко, которые заложили основы казарменного воспитания детей в духе морального кодекса строителя коммунизма. Этот документ почему-то очень сильно напоминал 10 библейских заповедей, но без упоминания Бога.
    То, что перестройка была периодом начала пересмотра советской системы, никто оспаривать не станет. С. Кара-Мурза пишет, что в период более 70-летнего диктата коммунистов в рамках империи СССР, люди привычно использовали приемы логического мышления, умели выбирать адекватные средства для достижения поставленных целей, определяли вес каждого явления. Получается, что в рамках монополии компартии, при активом подавлении альтернативной точки зрения спецслужбами, отсутствии частной собственности, запрете религий, при монополии на внешнюю торговлю и резкое ограничений прав и свобод человека (слова, передвижения, собраний и т.д.), при тотальном дефиците потребительских товаров реализовалась модель эпохи Просвещения, что это был о проявление рационального мышления? Т. е. рационально было создавать ГУЛАГ, вывозить миллионы людей из стран Балтии, Беларуси и Украины в Сибирь на «перевоспитание», проводить массовые зачистки населения, развивать сеть специальных заведений (психушек) для работы с инакомыслящими. С. Кара-Мурза отождествляет рациональность членов Политбюро ЦК КПСС, руководителей компартии на уровне 15 республик, номенклатуры из профсоюзов, красных директоров с рациональностью людей. Разумеется, само по себе бессмысленно наделять агрегатную величину «люди» свойством «рациональность». Но даже совершив эту грубую ошибку С. Кара-Мурза мог бы, по крайней мере, постараться объяснить, почему рациональность рабочего, который мог годами не видеть мяса, колхозника, который годами ходил в фуфайке и не имел права уехать в город, учителя, который был обязан быть инструментом пропаганды советского строя и врать не только по поводу истории своего края, страны, но и истории своей семьи, - это было проявление ценностей эпохи Просвещения. Неужели десятки миллионов людей, которые стали жертвами коммунизма во всем мире, рационально и после логических умозаключений шли на плаху? С точки зрения это было современным мышлением, а потом вместе с перестройкой пришла архаизация сознания. Используя вокабуляр самого автора, мы может сказать, что он сильно оторвался от главного ствола Просвещения и концепции рациональности. Он считает систему, в которой один идеологических, политический и экономический Центр определяет цели для каждого из нас, выбирает средства, определяет шкалу ценностей и «вес» каждого явления.
    Запад – и здесь с Кара-Мурзой отчасти можно согласиться – стал постепенно уходить от норм Просвещения. Сегодня содержанием образовательного, академического, университетского mainstream на Западе является постмодернизм. Он доминирует, но не исключает конкуренцию. Есть десятки тысячи форм существования альтернативной мысли (хотя бы think tanks), в том числе общественные организации. С. Кара-Мурза утверждает, что запад выбрал постмодернизм, а СССР – как раз Просвещение: «Он в развитой форме был представлен в советском строе». Перестройка явно разрушила способность автора критически подходить к содержанию собственных умозаключений.
    С. Кара-Мурза считает, что  в годы перестройки советская правящая элита и СМИ начали учиться у элиты СМИ США, подражать им. «При этом мы «заразились» многими вещами, не имея того иммунитета или противоядий, которым обладает элита США, культивирующая у себя эти болезни вполне сознательно, как средство манипуляции сознанием». С. Кара-Мурза, обильно цитируя некого Н. Хомского и смотря на мир Запада его глазами, считает, что американцы активно ведут психологическую войну, разрабатывают в лабораториях изощренные способы манипуляции людьми, занимаясь внедрением сознательной иррациональности.
    По мнению С. Кара-Мурзы, во время перестройки манипуляторы испортили, прежде всего, язык слов и чисел. «Наш ум заполнили ложными именами, словами, смысл которых менялся и искажался до неузнаваемости. «Говорили «демократия» и расстреливали парламент. Говорили «священная собственность» и воровали сбережения целого народа, а потом вообще все его достояние. Говорили «прав человека» - и делали нас абсолютно беззащитными против подонков и хамов, захвативших деньги и власть». На минуточку вернемся в советское прошлое. Получается, что до перестройки у нас были «истинные имена», настоящий смысл слов, не искаженные цифры и статистика. Т. е. что говорили коммунисты на съездах партии, то и делали. Партбоссы в такой случае должны были питаться в рабочих столовках, отказаться от спецпайков и распределителей. Советский Союз должен был бы быть мирной страной, тогда как же объяснить события в Чехословакии 1968 г., Венгрии 1956, участие советских войск в войне в Афганистане, Вьетнаме, в целом ряде африканских стран, интернациональную поддержку коммунистических партий и режимов с целью ведения идеологической войны против капиталистического Запада. До перестройки у нас не должно было бы быть экологических катастроф типа Каспийского моря, осушенного Полесья, сотен тысяч гектаров земель, тысячи рек и озер, безнадежно загаженных отходами. И все это С. Кара-Мурза называет системой, которая реализовала принципы эпохи Просвещения. Это проявление рациональности, логики, разума на основе научных теорий? По версии С. Кара-Мурзы, для создания таких вот негативных экстерналий, достаточно было здравого смысла.
С. Кара-Мурза сам выступает, как активный манипулятор, который делает грубейшие допущения, подменяет значение слов и терминов, извращая причинно-следственные связи и сбрасывая со счетов непреднамеренные последствия построения советской системы (человеческие жертвы, экологические катастрофы, низкий уровень жизни, неконкурентный реальный сектор при одновременных полетах в космос). Т. е. мы констатирует у С. Кара-Мурзы утрату здравого смысла, логики при игнорировании науки и при слепой вере в советские идеалы и систему.
 Он искажает реально существующие причинно-следственные связи, чтобы добиться подтверждения своей мысли. Во-первых, то, что было в России в начале 1990-х и даже сегодня, с большой натяжкой можно назвать демократией, капитализмом со священными правами частной собственности и защитой прав и свобод человека. Россия совершила практически все возможные ошибки при проведении системных реформ. Эти преобразования были направлены на построение демократии, рынка и свободного общества. Это были долгосрочные цели. Во время перестройки и в первой половине 1990-х был переходный период, который имел разные мутантные формы, очень далекие от целевых установок. Когда к врачу приходит человек, пораженный тяжелой болезнью, процесс лечения начинается, естественно, с диагностики. Затем врач выбирает лекарства, определяет способ и время их приема, режим жизни больного и т.д. Во время лечения лекарства и режим могут меняться – каждый организм индивидуален. Российские дисижнмейкеры неправильно поставили диагноз, поэтому и вышел острый конфликт с применяемыми средствами.
    Перестройка началась не потому, что ЦРУ или НАТО совершили некую подрывную операцию, задуманную 40 – 50 лет назад. Ни один американский советолог не прогнозировал распада СССР. Как же они могли планировать его развал? Президент США в конце 1980-х, начале 1990-х ездил по союзным республикам и уговаривал их лидеров оставаться в рамках СССР. Специалисты МВФ и Всемирного банка были против выхода из рублевой зоны. Интеллектуальная элита Запада была преимущественно левой. Из симпатиков коммунистической идеи Советский Союз легко вербовал шпионов, которые регулярно снабжали информацией советское руководство. Да, Запад повлиял на распад Советского Союза, потому что советские люди видели своими глазами товарное изобилие, слышали своими ушами хорошую музыку, наслаждались фильмами, книгами, работали на западных технологиях. Советский человек хотел жить богаче, а Запад за 70 лет продемонстрировал, что добился несравненно более высокого уровня благосостояния. С другой стороны, в Советском Союзе были свои богачи. Только они не гордились местом в сотне самых богатых людей страны, а прятались в тиши партийных и хозяйственных кабинетов, за высокими заборами дач, которые были оснащены не советской, а западной аппаратурой, мебелью и т.д.
    Обвиняя российских реформаторов в ограбления народа и лишения людей их сбережений, С. Кара-Мурза демонстрирует свой уровень знания денежной теории. Он манипулирует сознанием не сведущего в экономике человека, чтобы усилить образ злого, жадного, некомпетентного и попавшего под влияние Запада реформатора. Не Е. Гайдар и А. Чубайс печатали огромное количество бумажных денег в СССР. Эти «фантики» не были подкреплены реальными активами. Обменный курс советского рубля к твердым валютам определялся в кабинетах ЦК КПСС, а не на валютной бирже. Никто реально не знал, сколько стоит советский рубль, потому что более 200 млн. экономических субъектов были лишены права участвовать в определении его цены. Частичная либерализация (к примеру, Е. Гайдар в России, Л. Бальцерович в Польше, либерализовали цены лишь на небольшую часть товаров и услуг). Более того, сами цены были лишены того смысла, который имеет это слово в рыночной экономике. В Советском Союзе цена была условной единицей, а не информационным индикатором, который о многом мог сообщить инвестору и предпринимателю. Не реформаторы, а советские руководители, которые опирались на псевдонаучные вводы советских экономистов, заложили бомбу замедленного действия под Советский Союз. Об этой «бомбе» (об экономической теории социализма) убедительно написал Л. фон Мизес с замечательной книге «Социализм», но ее основные выводы не были известны ни советской экономической школе, ни, к сожалению реформаторам России и других стран Центральной и Восточной Европы. Это была как раз та теория, которая помогла бы разобраться в реальных причинах системного кризиса социалистической экономики. А если бы С. Кара-Мурза мог бы прочитать «Theory of Money and Credit того же Л. Мизеса, он бы справедливо обвинил в воровстве сбережений населения не реформаторов, а советское партийное и хозяйственное руководство.
    Отсутствие теоретических знаний, не знание экономической истории и провалов интервенционистской политики государства не оправдывает ни реформаторов, ни советское руководство в совершении целой серии грубых ошибок. Таково было качество советской экономической школы, которая в погоне за идеологической чистотой ликвидировало инакомыслие и свело научную дискуссию по основным проблемам экономической теории к кружкам и неформальному обмену мнений. Для того чтобы понять западную и социалистическую экономики, надо было слушать не только экспертов из МВФ, Всемирного банка и стран ОЭСР, но анализировать различные экономические школы и из рекомендации. Надо было выйти за рамки постмодернистского западного mainstream, чтобы увидеть мощный слой идей, теорий и инструментов именно эпохи Просвещения. Отказ от глубокого теоретического анализа причин провала социализма (на него нужно не десятилетия, а гораздо меньше времени), отсутствие критического анализа западной экономической модели, которая работает, в основном, в ЕС, США, игнорирование природы человека, силы неформальных институтов и слабости формальных привело к тому, что Россия вступила в растянутый во времени переходный период. Цели были декларированы, но четко не конкретизированы. Децентрализация процесса принятия экономических решений (потребителями, предпринимателями, инвесторами, собственниками) сильно замедлилась. Место монополии одного ЦК КПСС заняли мощные лоббистские группировки, региональные кланы, мафиозные группы, которые в рамках преимущественно советской номенклатуры устроили конкуренцию за право владения или контроля над самыми прибыльными ресурсами, активами и финансовыми потоками. В рамках разделения труда среди этих групп в политику были делегированы экономисты, политики, которые отождествляли демократию, рынок и прав человека именно с такими системой экономических взаимоотношений. Классическим либерализмом или неолиберализмом здесь и не пахло.
С. Кара-Мурза считает перестройку «открытой фазой, этапом радикальной порчи, почти разрушения… Парадокс в том, что перестройка шла под знаменем «интеллектуализации» общественной жизни, эпитеты интеллигентный, компетентный, научный стали тогда высшей похвалой – а на деле происходил странный и угрожающий процесс оглупления властной элиты». С его точки зрения, Советский Союз был просто интеллектуальным оазисом мира, созданным на основе идей Просвещения, и преступлением было его разрушать. Он обвиняет российских интеллектуалов того времени в том, что они не только не сумели защитить достоинства советского социализма, но и стали его могильщиками. Так А. Бовину достается за то, что он отождествил мышление политика с научным. С его точки зрения, это большой грех: «Научное мышление автономно по отношению к этическим ценностям, равнодушно к проблеме добра и зла. Оно лишь идет истину, ответ на вопрос «что есть в действительности?» и не способно ответить на вопрос «как должно быть?» Напротив мышление политика связано с проблемой выбора между добром и злом». Получается, что политики, поводя экономические реформы, не должны руководствоваться выводами ученых-экономистов? Абсолютно верно, что наука должна быть очищена от ценностей, но ни советская политэкономия, ни философия не были таковыми. Они были служанками политиков. Даже естественные науки должны были соответствовать марксизму-ленинизму. Когда сторонники перестройки выступали за научность анализа, они имели в виду очищение науки от ценностных суждений. Понятие «советская наука» в отношении экономики стала оксимороном, но С. Кара-Мурзу, очевидно, устраивает та социально-экономическая модель, которая была построена в Советском Союзе.
    Неприятие научности С. Кара-Мурзой основано на том, что он не понимает различие между методологией естественных и гуманитарных наук. Он пишет: «гуманитарий в отличие от ученого-естественника изучает человека и чисто человеческие проблемы. Это такой объект, к которому нельзя и невозможно подходить, отбросив этические ценности, понятия о добре и зле». Если кто-то пытался сделать это, он утрачивал рациональность мышления. По сути дела, С. Кара-Мурза считает, что экономика не может быть наукой на том основании, что она изучает человека. Он не слышал о праксеологии и о том, как описывает человеческую деятельность Л. фон Мизес. Полностью осознавая тот факт, что человек обладает ценностями, австрийский ученый четко отделил их от науки, показав миру прекрасный пример логического мышления, а не его утрату. Он оградил экономическую науку от тех ценностных суждений и императивов, которыми была полна советская политэкономия и западный мейнстрим в исполнении различных модификаций кейнсианства. Поскольку к началу 1990-х фундаментальные труды ученых австрийской школы не были переведены на русский язык, а западный mainstream также объявил им экскоммуникацию, то Запад для советских ученых прочно ассоциировался с постмодернизмом в гуманитарных науках, с иррациональностью, к которой не был готов неискушенный мозг советской интеллигенции.
    С. Кара-Мурза считает, что, начиная с 1988 года при возникновении общественной проблемы, власти предпринимали действия, которые вели к ухудшению положения. «После 1991 года власти уже стали выбирать такие варианты, которые не прост ухудшали положение, но вели к слому равновесия». Интересно, что это за равновесия рассмотрел в советской модели второй     половины 1980-х Кара-Мурза? По каким параметрам он его оценил, просчитал? Очевидно «равновесие» для него – это не экономическая категория, а простая философская метафора. Это не определенная стадия бизнес цикла, а просто отсутствие определенного количества забастовок. С. Кара-Мурза не пишет о резком падении цен на нефть, как причине острого финансового дефицита, росте товарного дефицита, о том, что когда Е. Гайдар стал премьером, правительство решало проблему обеспечения городов питанием, потому что запасов было на несколько дней.
    К сожалению, правительства Б. Ельцина действительно наделали много ошибок, за которые Россия платит до сих пор. Можно согласиться с С. Кара-Мурзой в его оценке действий Б. Ельцина в Чечне, с его критикой лозунга «что-то же надо было делать!» Политики использую его, прикрывая незнание, свои шкурные интересы или просто из-за лени искать адекватные средства для решения конкретной проблемы. Такое поведение, к сожалению, широко распространено не только в России и странах ЦВЕ, но и в ЕС и в США. Чего стоит хотя бы борьба с ветряными мельницами в виде глобального потепления и Киотского протокола. При этом поведение Гайдара, Ельцина, Яковлева или Чубайса нельзя считать реализацией парадигмы неолиберализма. Эти люди совершали ошибки в методологии анализа, в оценке истории, в некритическом восприятии той политики, которая на тот момент реализовывалась на Западе и часто генерировала там кризисы. Классический либерализм как в теории, так и на практике бы таким же изгоем на Западе, как и в России. Наивно слепо верить ярлыкам и считать последовательными неолибералами даже М. Тэтчер, Г. Коля и тем более французских правых или чиновником Еврокомиссии. Они использовали рыночную риторику, но в большинстве случаев расширяли размер государства и объем принимаемых чиновниками экономических решений. Достаточно проанализировать динамику следующих показателей в странах ОЭСР, чтобы убедиться, что либерализма в нем больше не становится, а если и становится, то вследствие провала интервенционистских схем: 1) налоговая нагрузка к ВВП, 2) доля государственного потребления к ВВП, 3) доля активов и ресурсов, принадлежащих государству, 4) объем государственных инвестиций, 5) присутствие частного капитала в таких сферах, как образование, здравоохранение, водоснабжение, производство энергии, добыча полезных ископаемых, 6) доля государства в банковской и финансовой системе (пенсионные фонды, страховые компании). Если оценивать либерализм именно по этим параметрам, если принять во внимание распространенные индексы экономической свободы (от фонда Heritage  и института Frazer), параметры делового климата (от Всемирного банка), индекс глубины реформ от ЕБРР, то можно четко сказать, что Россия, Украина, тем более Беларусь – совсем не либеральные страны даже после 15 лет реформ.
С. Кара-Мурза, описывая естественный процесс распада системы социализма, считает, что ему на смену тут же пришел либерализм (капитализм), который и принес людям массу бедствий. Он принимает ярлыки, используемые политиками за чистую монету, приписывает им определения, почерпнутые из западных источников, так же ненавидящих капитализм, как и они (люди типа Майкла Мура от экономики) и, делает вывод о доминации либерализма на Западе и его агрессии на Россию. Чтобы развеять этот миф достаточно проанализировать экономические и философские взгляды тех советников и экспертов, которые выступали консультантами правительств переходных стран, в том числе России. Они представляли международные организации (МВФ, Всемирный банк, ЕБРР), университеты и научные центры (Гарвард, Кембридж, Стокгольмская школа экономики, немецкие и французские центры и фонды). Найти среди них последовательного сторонника свободного рынка, человека, прочитавшего Мизеса, Рэнд, Ротбарда в дополнение к стандартным работал Кейнса, Фридмана, Бьюкенена или Нэша было практически невозможно. Так в Россию под видом либеральной экономики и теории капитализма пришел «Экономикс» и лавина неокейнсианских нравоучений о стимулировании спроса, полной занятости, государственном инвестировании и т.д. Понять это в России начала 1990-х, было сложно, потому что советские ученые имели сильно ограниченный доступ к сторонникам свободного рынка с Запада. Они не понимали генезис японского, азиатского, немецкого чуда. Не видели, что происходит в Новой Зеландии, которая первой «наелась» прелестей welfare state и в то время как раз находилась на этапе проведения широкомасштабных рыночных реформ. В этой стране государственное регулирование, которое С. Кара-Мурза считает либеральным рынком, привело к системному кризису, дефолту страны. Применять эти рецепты для постсоветской России, Польши или Литвы было равнозначно закладке бомбы замедленного действия. Этого можно было не знать тогда, 15 лет назад, но сегодня, когда есть огромный массив литературы на разных языках, когда есть опыт 15 лет реформ 27 переходных стран, когда переведены на русский язык не только работы ярых антикапиталистов типа Дж. Сороса, но и представителей австрийской и неоавстрийской школы, когда активно работает институт Мизеса и CATO в США, проводятся десятки конференций по данной тематике, называть Россию страной, выбравшей капитализм на практике на основе теории либерализма абсурдно. Можно временно потерять навыки критического мышления и объективного анализа под воздействием сильных эмоций, значимых внешних событий, но если человек за 15 лет эти навыки так и не восстановил, значит, он отличается особым догматизмом, и не способен провести ревизию собственных старых инвестиций в свои знания, оценить их в новом информационном контексте. Психологи называют это клеткой старых инвестиций, когда выбросить в корзину сотни томов псевдоэкономистов, политэкономов и философов жалко. Вот и тянет бремя прошлого назад.
    С. Кара-Мурза, считал, что российские реформаторы создают хаос, что ради своей «яичницы» они готовы сжечь весь дом. По его мнению, в России были выбраны наихудшие варианты развития. На самом деле, Югославия показала, что могло бы быть гораздо хуже. При этом он сам указывает на то, что российские дисижнмейкеры совсем не хотели строить капитализм, а всего лишь шведскую модель. Логично было бы предположить, что вначале надо было бы ее изучить, понять, как Швеция из самых бедных стран Европы в начале 20 века стала первой в мире в 1960-х, а потом снова опустилась по уровню благосостояния на 20 место. Ан, нет. В России, Беларуси или Польше в отличие от Швеции не было тех фундаментов, которые делают эту страну одной из самых конкурентоспособных в мире. Среди них, безусловно, институт частной собственности, свободное ценообразование, политическая конкуренция, экономическая свобода, свободная торговля, гибкий рынок труда, привлекательных инвестиционный климат, уважение граждан к закону и к государству, независимость СМИ, прозрачность деятельности чиновников всех уровней, независимость и компетентность судебной власти, неподкупность милиции и прокуратуры. Без этих основ система масштабного перераспределения ресурсов через государство порождает ту самую братву, коррупцию, воровство, деградацию общества и государства. Преступление советской и российской экономической науки перед своей страной заключалось в том, что в конце 1980-х – начале 1990-х она безропотно проглотила тезис о том, что на смену социализму советскому должен прийти социализм шведский. Это была ошибка ошибок, последствия которой мы расхлебываем до сих пор. Получается, что низкие интеллектуальные стандарты в сфере экономики и философии в СССР стали причиной неправильного выбора модели развития страны. МГУ, Высшая школа экономики, Академия народного хозяйства, питерские и новосибирские интеллектуальные центры не терпели научного плюрализма, конкуренции идей. Они до сих пор жалеют о развале СССР и будущее российской экономики видят в восстановлении управляемости народным хозяйством через структуры типа Госплана и Госснаба. Для них даже левое кейнсианство, не говоря уже об идеях М. Фридмана или Д. Норта является либеральной догмой. Независимая экономическая мысль пробивалась через асфальт советской, сплошь идеологизированной науки через научные лаборатории, неформальные кружки. Они не в состоянии были выработать программу системных реформ, направленных на создание реального капитализма. Да и кто бы им дал, если партхозноменклатура воодушевленно и рационально (с позиции каждого отдельного человека) одобряла схемы нерыночного присвоения или перераспределения активов. Это было время Большой Жратвы, когда миллиардерами становились не в результате служения потребителю (капитализм), а благодаря сговору с политиками (интервенционизм). Не благодаря творческому подходу к организации производства, а в результате присвоения прав на казенное имущество. Не в прозрачной среде открытой конкуренции, а в жестоких кулуарных схватках разных кланов, уходящих корнями еще в советские времена. Не под строгим надзором сильного государства, а при попустительстве и чрезмерной слабости институтов государственного управления и контроля. С. Кара-Мурза придумал себе страшилку, назвал ее либерализмом или неолиберализмом и вот уже 15 год призывает на священную войну с ним. Ему кажется, что если здравый смысл людей, которые выбирали третий путь для России 15 лет назад заменить на его здравый смысл сохранения советской системы, то было бы гораздо лучше. О том, чтобы дать возможность каждому человеку самостоятельно выбирать товары, услуги, режим производства, сбережения, инвестирования, потребления, он и слышать не хочет.
    С. Кара-Мурза активно поддерживает тезис о том, что в Советском Союзе были высокие стандарты культуры, критикуя академиков Лихачева, Сахарова, Велихова. Он считает, что российская элита предала свой народ, потому что отказалась от советской системы, в то время как большинство людей, судя по соцопросам, желало бы возврата к СССР. Глупо отрицать достижения науки в Советском Союзе в сфере точных наук. Летать в космос, создавать лазеры тоже чего-то стоит. С другой стороны, мы имеем практически полное отсутствие механизмов воплощения научных идей в товарах(взять хотя бы автомобили, бытовую технику и т.д.).
    С. Кара-Мурза критикует лозунги перестройки, рекламные слоганы, пытаясь найти в них некий смысл и считая их широкое распространение признаком потери рациональности (например, слоганы «»Вместе мы – русские», «здоровье социальное – это уверенность в будущем», «здоровье экологическое – чистота отношений»,). Критике подвергается концепция «общечеловеческих ценностей», которая де не имеет смысла. Как любое агрегатное понятие, ее, разумеется, можно критиковать, но считать, что она была навязана США, нельзя. ОБСЕ, Совет Европы – это организации, в которые Россия вступила самостоятельно, потому что есть, по мнению, по крайней мере, христианской части населения мира, фундаментальные права и свободы человека. Отождествлять их с постмодернизмом глупо и опасно. Поэтому России, как и Беларуси или Украине надо действительно отказаться от постмодернизма, как философии постсоветского времени. «Эпоха постмодерна представляет собой время, которое остается людям, чтобы стать достойными гибели». Здесь с С. Кара-Мурзой я полностью согласен: «Эту эпоху пусть оставят для себя, а мы из нее возьмем только то, что полезно для жизни. Сейчас для нас главное знать, что постмодернизм – это радикальный отказ от норм Просвещения, от классической логики, от рационализма и понятия рациональности вообще. Это стиль в котором «все дозволено», «апофеоз беспочвенности». Здесь нет понятия истины, а есть лишь суждения, конструирующие любое множество реальностей..». С этим тезисом могли бы согласиться сторонники философии Айн Рэнд, которые на протяжении последних 50 лет активно ведут борьбу с интеллектуальным засильем постмодернизма на Западе. При этом их выводы относительно того, какие реформы должны проводиться в постсоциалистической страны, прямо противоположны большинству рецептов С. Кара-Мурзы.

Гипостазирование

Гипостазирование – это присущее идеализму приписывание абстрактным понятиям самостоятельного существования, возведение в ранг самостоятельно существующего объекта того, что в действительности является лишь свойством, отношением чего-либо. С. Кара-Мурза пишет, что во время перестройки появилось много разных абстрактных и туманных терминов, которые были приняты людьми. Он приводит примеры споров по поводу того, был ли советский строй социализмом или нет, что такое тоталитаризм, «административно-командная система». При этом он даже делает ссылку на Мизеса: «Крупный современный экономист Л. фон Мизес предупреждал: «Склонность к гипостазированию, т. е. к приписыванию реального содержания выстроенным в уме концепциям – худший враг логического мышления». Любопытно, что в этом плане С. Кара-Мурза соглашается с Мизесом, но умалчивает его взгляд на рациональность, на природу человеческой деятельности, на Советский Союз и социализм в целом.
Можно согласиться с С. Кара-Мурзой в том, что слово «рынок» превратилось в заклинание, которое каждый использует по-своему. В этом же ряд следовало бы отнести и такие слова, как «либерализм», «свободная торговля» (особенно в исполнении членов ЕС), «либерал». С одной стороны автор справедливо критикует гипостазирование, с другой – сам прибегает к нему как при критике своих оппонентов, так и при определении параметров будущего развития. При этом он манипулирует цифрами и фактами точно так же, как до него это делали советские идеологи и так же, как это делают специалисты от рекламы и PR. Путать науку и PR – это показывать свою методологическую слабость и неспособность к логическому мышлению.
Так С. Кара-Мурза считает слово «дефицит» примером гипостазирования и приводит такие примеры. В 1985 году в РСФСР в среднем на душу населения было потреблено 23,2 кг. Рыбы, а в РФ в 1997 году – 9,3 кг. «Дефицит рыбы как продукта питания – при ее изобилии на прилавках как знака ложного изобилия». Автор приводит цифры потребления разных продуктов питания, доказывая, что россияне стали питаться хуже, т. е. реформы вместо обещанного улучшения принесли ухудшение положения людей, которые активно их поддерживали. Оценивать качество потребления только по количеству съеденной рыбы или мяса (по данным статистики, особенно советской) легкомысленно. Для человека, который при сравнении магазинов сегодня и в советские времена приходит к выводу, что жизнь в СССР была лучше, нет методологических и фактологических преград, чтобы доказать свою точку зрения. Следуя логике С. Кара-Мурзы, не надо верить своим глазам, а советской статистике. Такой подход, очевидно, был очень популярен в рамках Садового кольца Москвы, но едва ли может претендовать на статус не только научной истины, но даже логического умозаключения в рамках здравого смысла.
С. Кара-Мурза пишет: «Замечу, что даже в чисто «рыночном» смысле реформа привела к опасному дефициту, какого не знала советская торговля…. Обеспеченность розничного товарооборота товарными запасами в розничной торговле (в днях товарооборота) составляла в СССР на 1 января соответствующего года: 1970 – 88 дней, 1985 – 92, 1986 – 84, 1988 – 69, 1990 – 47 дней. В РФ она составила в 1995 году 33 дня, а, например, на 1 октября 1998 года на складах Санкт-Петербурга имелось продуктов питания всего на 14 дней торговли». Автор, оценивая изобилие только по этому показатели, совершает очередную грубую ошибку, использует гипостазирование. В капитализме умение управлять складскими запасами в розничной торговле считается важнейшим показателем ее качества. Американский Walmart гордится тем, что сокращает время хранения товара на складе до нескольких дней. Затоваренность складов магазинов – это признак плохого менеджмента, но никак не дефицита. Ущербность логики советского ученого очевидна: «Чем больше товаров на складе, тем больше изобилие и меньше дефицит». А то, что магазины покупают только то, что планируют продать, что обеспечивают широкий ассортимент, что заводы выпускают товары только для потребления, а не ради выполнения валовых показателей, автор не учитывает. Это пример чистой манипуляции, когда дается некий набор цифр в динамике, производится сравнение (часто не сравниваемых величин) и делается общий вывод, не имеющий ничего общего с приведенными фактами.
С. Кара-Мурза активно манипулирует понятиями при разговоре об инвестициях. Он пишет о том, как масса здравомыслящих людей уповала на инвестиции и на инвесторов, что эти слова были наполнены для них неким магическим, спасительным смыслом. При этом он не говорит о том, какие требования предъявляют серьезные инвесторы к правовой защите себе и свои денег, к деловому климату и сумела ли российская власть создать эти условия, чтобы эти самые инвесторы пришли в страну. Тот факт, что инвестиции рекой не полились в экономику, С. Кара-Мурза интерпретирует, как грубую ошибку реформаторов, которые обещали одно, а делали другое. Это также упрек иностранным инвесторам, которые-де, отказываясь от инвестиций в страну, сознательно затягивают экономическую стагнацию в России. При этом его понимание инвестиционной политики даже не требует комментариев: «Если по каким-то причинам таких условий [имеется в виду инвестиционные] создать невозможно? Например, если из-за холодного климата и высоких издержек на отопление условия для инвестирования в РФ все равно будут менее привлекательны, нежели в экономику Малайзии? Значит, мы обязаны безропотно погибнуть, глядя, как «предприниматели» вывозят достояние страны… «Раскрыв» Россию, правительство ставит крест на всякой возможности ее развития». Студент второго курса экономического вуза знает больше об инвестиционном климате и о том, что привлекает инвесторов. С. Кара-Мурза же смотрит на мир инвестиций глазами советского профессора, который путает географической климат с инвестиционным.
Автор не считает очевидным тот факт, что «мотором экономического роста является частная инициатива как российского, так и зарубежного бизнеса. Он утверждает, что это не очевидность, а постулат либеральной доктрины времен Адама Смита, «который давно уже опровергнут историческим опытом. Мотором экономического роста, начиная с цивилизаций Тигра и Евфрата с их каналами и дамбами, являются большие организации людей, способные разрешать противоречия интересов, координировать усилия и мобилизовывать ресурсы в масштабах, недоступных для частной инициативы». Вот так незаметно С. Кара-Мурза делает вклад в развитие теории экономического роста, опровергая Солоу, Ромера и других известных ученых-экономистов. Разберем этот случай грубой манипуляции. Аксиома, что человек лучше управляет активами, чем государство, что мотив получения прибыли является фундаментом экономического действия (прибыли в широком смысле) опровергается С. Кара-Мурзой легким жестом «давно опровергнута историческим опытом». Что скрывается за этой фразой, автор не поясняет. На какие факты, статистические показатели или индексы он ориентируется, непонятно. Он пытается свести одну из аксиом человеческой деятельности всего лишь к тезису «старика» Смита и просто отбрасывает его, показывая непонимание значения механизма «прибыль – убытки» для развития экономики. Как могут «больше организации людей» выступать мотором экономического роста, он тоже не поясняет (структура управления, система стимулов, передачи и обработки информации, система принятия экономических решений). Как они могут снимать противоречия между различными группами интересов, он тоже не пишет. Может, как в СССР, просто ликвидируя группы, несогласные с «большой организацией людей»? Он, конечно, не пишет о том, почему же многие цивилизации, которые действительно имели много научных открытий (взять хотя бы Китай конца первого – начала второго тысячелетия нашей эры) так и не обеспечили высокий уровень благосостояния своим гражданам. Из такого подхода к экономическому росту должно автоматически следовать признание сталинско-брежневской модели мобилизационной экономики, которая показала свои неоспоримые преимущества перед рыночными аналогами. Цена в миллионы жизней, нищету людей и лишение их права голоса при принятии экономических решений С. Кара-Мурза, очевидно, считает незначительными издержками. Главное, чтобы монументальность была, суперзамысел, гигантизм.
    С. Кара-Мурза считает «общепризнанным в мировой экономической науке факт» того, что «наиболее высокие темпы и качество экономического роста было достигнуто в СССР в 30-е годы, во время отечественной войны и в ходе восстановительной программы». Кто проверял этот факт, на основании какой статистики бы был он сделан, кто измерял издержки, объем добавленной стоимости и главное – качество экономического роста С. Кара-Мурза не пишет. Следуя такой логике, России нужен политик типа Сталина и система типа жесткого социализма, чтобы в очередной раз попытаться догнать и перегнать Америку, которая хитро и преступно заразила сначала советскую, а сейчас и российскую интеллигенцию и народ бациллой постмодернизма. О том, почему ФРГ, а не ГДР, Южная, а не Северная Корея, Чили, а не Куба, Финляндия, а не Советский Союз обеспечили высокие социальные стандарты жизни, защиту окружающей среды, создали конкурентоспособную промышленность, автор не поясняет. Громкие успехи Запада он сводит к государственным инвестициям. К ним он относит Новый курс Рузвельта, развитие интернета, компьютеров, информационных технологий. То, что А. Гринспен относит к победам рынка и частной инициативы С. Кара-Мурза вслед за широко известным в узких кругах Н. Хомским считает достижение государства. Кара-Мурза пишет: «В случае с интернетом предпочтения потребителя не играли почти никакой роли; и то же самое можно сказать применительно к ключевым этапам разработки компьютеров, информационных технологий и всего остального – если под словом «потребитель» не подразумевается американское правительство, т. е. государственные субсидии». Тот факт, что Пентагон некогда разрабатывал системы связи, считается достаточным основанием, чтобы приписать чиновникам достижения в области современных информационных технологий. С. Кара-Мурза считает, что корни японского чуда также кроются в умелом инжиниринге японского правительства. Ни слова о роли частной собственности, а также о том, что даже в 1965 году общие налоговые поступления в Японии составляли всего лишь 18,3% ВВП, что более чем в 2,5 раза меньше, чем в якобы неолиберальной России середины 1990-х. Не говорит С. Кара-Мурза также о том, что из 10 приоритетов развития японской экономики, которые были назначены всемогущим MITI, ни один не оказался в десятке самых прибыльных секторов, что автомобильная промышленность, бытовая электроника, робототехника развились не благодаря, а вопреки правительственным программам. Упоминая об успехах Азии, он не говорит, что налоговая нагрузка в Южной Корее в 1975 году была 15,2% ВВП, что Сингапур, Тайвань, Гонконг стали азиатскими тиграми потому, что роль государства свелась к защите жизни и собственности граждан, а не заключалась в реализации глобальных инвестиционных проектов. Глубина понимания автором рынка видна в его фразе «как раз в обстановке смуты вся эта публика [«дьяков, министров, газетчиков»] ухитряется сколотить большие и необъяснимые состояния, а какой-нибудь телеведущий получает оклад в 300 раз больший, чем профессор МГУ – только за то, что каждый вечер несет полную ахинею». В этой фразе и зависть к богатым, и непонимание закона спроса-предложения, и чисто советское отождествление научной степени с необходимостью получения самой высокой в стране зарплаты. С. Кара-Мурза явно не понял закона предельной полезности. Он не знает, как работает рекламный рынок и почему люди предпочитают покупать «ахинею», а не умные книги ученых, в том числе и его. Поэтому анализировать его описания динамики рынка нефти, реформы ЖКХ, с/х политики нет смысла. В них не только факты перевернуты с ног на голову, но в грубой форме развешены ярлыки на всех реформаторов, которые-де только и делали, что губили великую некогда страну и ее народ. Когда человек пишет, что Е. Гайдар своими реформами украл «сбережения населения размером 400 млрд. долларов», то причинно-следственные связи типа «деревья качаются – появляется ветер» не кажутся такими уж невероятными. Или еще один пример: добывать уголь в России в рыночных условиях не имеет смысла, потому что уголь находится глубже, чем с других странах, поэтому российский уголь не может конкурировать без поддержки государства. Как объяснить тогда тот факт, что сегодня угольный бизнес России приносит собственникам стабильную прибыль? Как только на данном сегменте рынка были закреплены права собственности, быстро пошло развитие. Автор не только не учитывает конкуренцию со стороны разных видов топлива, но и не говорит о том, что люди получают пользу от более дешевых видов топлива.
С. Кара-Мурза предпочитает скользить по поверхности грандиозных идей, не вникая в детали их реализации. Он предпочитает работать не с конкретными цифрами и фактами, а в идеологизированными интерпретациями экспертов от экономики типа Н. Хомского, очевидного аналога М. Мура в сфере экономической теории и практики. В подтверждение своих выводов он, конечно, ссылается еще на одного известного противника капитализма Дж. Стиглица, который, описывая развитие Азии пишет, что в этом регионе «правительство взяло на себя основную ответственность за осуществление экономического роста», отбросив «религию» рынка. Получается, что рынок – это религия, мистика, «опиум» для народа, а государственное управление – это проявление идеалов эпохи Просвещения. Кто здесь потерял разум? О роли Стиглица во время его работы в МВФ и Всемирном банке, о взносе его в азиатский, аргентинский и российский кризисы С. Кара-Мурза, конечно, не считает нужным упомянуть. Ни один из приведенных С. Кара-Мурзой исторических примеров не подтверждает его тезис о превосходстве плановой экономики. Приведенные им факты извращены с точностью до наоборот. Манипуляция именами, словами, отдельными цифрами – это проявления как раз той болезни, о которой предупреждал сам автор в начале перестройки. Он ей серьезно болен. К сожалению, болезнь прогрессирует, она заразна, что явно видно на качестве российской экономической как во время правления Б. Ельцина, так и в период возврата к огосударствлению экономики часто говорящего правильные вещи В. Путина. Очевидно, второй президент России понимает рынок и идеалы эпохи Просвещения, как С. Кара-Мурза.
С. Кара-Мурза считает использование слов «свобода», «демократия», «гласность» примером гипостазирования. Он пишет: «Мысль, что «свобода никогда не может перестать быть высшей ценностью для человека», банально до пошлости и очевидно неразумна, тем более в устах юриста» (это он оппонирует доктору юридических наук из Института государства и права Л. Мамуту). Выступая против свободы и карикатуризируя тех людей, которые эту свободы считают высшей ценностью (к ним следует отнести сторонников идей Просвещения, к возврату к которой-де он призывает), С. Кара-Мурза апеллирует к высказывания А. Блока, Гоголя, но никак не Ф. Хаека, который дал негативистское определение свободы в отличие от определения Б. Рассела.
    Выступая против свободы, как высшей ценности, он ссылается на опыт парижской революции, которая начиналась, как движение за реализацию идей Просвещения, а закончилась диктатурой и Наполеоном. При этом он не пишет, какую такую «либеральную « политику проводили французские «просветители», когда пришли к власти. Он не ссылается на работы известных философов, которые пишут о необходимости ограничения демократии, об опасности доминации большинства без учетов интересов меньшинства и созданием институтов для того, чтобы самое маленькое меньшинство – человек – имел возможность сказать «нет» большинству. Речь должна была бы идти о тех сферах, в которых в принципе большинство не имеет права через голосование принуждать меньшинство к определенному типу поведения или к запрету на совершение определенных действий. Данная дискуссия не ведется ни С. Кара-Мурзой, ни, к сожалению, сторонниками системных рыночных реформ в России. По большому счету, даже страны ЦВЕ попали в ловушку некритического принятия демократии в ущерб свободе и реализации фундаментальных прав человека, в первую очередь, права на жизнь и на собственность. С. Кара-Мурза подводит своих читателей к одной мысли: «Давайте признаем откровенно, что с концепцией свободы, которую навязывали и навязывают идеологи перестройки, а затем реформы, жестко сцеплена самая пошлая и примитивная русофобия!» Вот так создается основа для современного русского шовинизма, который противостоит Западу, потому что он постмодернистский. Он также противостоит Западу исторически, потому что ценности эпохи Просвещения требуют «конструктивной» переработки для адаптации их к мозгам неискушенных россиян. Понято, что в такой ситуации С. Кара-Мурза выступает в роли литературного персонажа Айн Рэнд Э. Тухи из романа «Источник».
    Автор справедливо замечает, что базовым правом человека является право на жизнь, но дальше идет его весьма своеобразная интерпретация. Право на жизнь реализуется через право на труд (незаметный переход в область позитивистских прав) и «уравнительное распределение минимума жизненно важных благ (что возможно лишь при сильном общественном секторе хозяйства). На худой конец, как чрезвычайная мера, право на жизнь осуществляется через социальную помощь «слабым» посредством перераспределения богатства при помощи налогов». Что такое «минимум», кто и как его должен распределять и почему в Советском Союзе не получилось, он не объясняет. Но зато делает вывод, который демонстрирует полную кашу в его голове: «В любом случае, «экономическая свобода» несовместима с правом на жизнь «для всех», она означает лишь право сильного на жизнь – право того, кто победил в конкуренции. Ведь рынок с его «свободой контракта» отрицает право на труд и на удовлетворение потребностей человека в хлебе и тепле». С. Кара-Мурза не понимает разницы между политической и экономической свободой. Он не понимает сути человеческого обмена (опять же полезно было бы почитать о каталлактике у Мизеса или Ротбарда) и игнорирует факты реальной жизни. Анализ динамики экономической свободы, проводимый Frazer Institute, heritage Foundation и целым рядом других институтов наглядно демонстрирует положительную корреляцию между уровнем экономической свободы и различными экономическими (экономический рост, объем инвестиций и т.д.), социальными и экологическими показателями. Но ненависть С. Кара-Мурзы к экономической свободе, как и его коллег шовинистов и коммунистов, избирательна. Для себя они наверняка не видят никаких ограничений, потому что примеряют на себя одежды помазанцев божьих, которые, исходя из своего представления здравого смысла и рациональности, моделируют будущее страны.
    Характерно для взглядов С. Кара-Мурзы еще одно его высказывание: «Говорить о причинно-следственных связях между рынком, демократией и правами человека стало просто неприлично после того, как мир пережил опыт фашизма. Ведь фашизм – порождение именно капитализма и присущего ему общества, в ином обществе он появиться не мог.. Утверждение, будто частная собственность и рынок порождают демократию и только демократию, не имеет ни исторических, ни логических оснований. Поразительно, как оно могло быть принято интеллигенцией, когда перед глазами был пример Пиночета, который провел в Чили примерно ту же реформу, что и Чубайс в России».
    Оказывается, капитализм породил фашизм. Кто такой этот капитализм? Какие программы он принимал, чтобы привести к победе фашизма, какие инструменты использовал, сколько средств израсходовал и кто эти деньги получил, С. Кара-Мурза не уточняет. Для полной гармонии идей автора осталось только назвать Бисмарка либералом. Интересно, как это предприниматели, потребители и собственники, совершая добровольный обмен активами, ресурсами, товарами в конкурентной среде могли заставить немцев выбрать Гитлера. Полная чушь. С. Кара-Мурза не пишет, что на протяжении 30 – 40 лет немецкая историческая школа в экономики, немецкая философия мостили идеологическую дорогу для тоталитарной системы в Германии, что немецкая интеллектуальная элита подержала Гитлера на выборах 1933 года, что его приход к власти мог стать реальностью только после грубых ошибок при заключении Версальского мира, интервенционистской экономической политики немецких социал-демократов в 1920-е годы (вспомним хотя бы гиперинфляцию), после жесткого протекционизма Западной Европы и доминации марксистских и левых взглядов в учебно-образовательных учреждениях.
    Фашизм стал возможен именно потому, что политики и чиновники разных стран навязывали своим гражданам свои личные представления о рациональности, здравом смысле, справедливости и равенстве. Именно отход от принципов свободного рынка и торговли, изгнание либерализма и идей Просвещения стало основной причиной активизации тоталитарных сил. В отношении фашизма и нашей страны примечательна еще одна деталь, которая характеризует, как С. Кара-Мурза работает с фактами. Так на стр. 222 он приводит цитату из интернетовской дискуссии, в которой сказано, что «Польша потеряла во Второй мировой войне 1/6 часть населения, Белоруссия и Югославия – по 1/3, а Швейцария наоборот приобрела горы награбленного золота». Он не поправляет автора, не называет его имени. По контексту видно, что он соглашается с этими доводами и не делает никаких уточнений и корректировок.. В данном случае меня интересует, сколько людей погибло в Беларуси от фашизма. И только на 669 стр. он пишет «Хатынь – часть программы, в ходе которой была уничтожена 1/4 часть населения Белоруссии». Вот так играет с цифрами автор, призывающий интеллигенцию вернуться к здравому смыслу.
    Есть еще один аспект, о котором надо сказать в контексте прихода к власти фашистов демократическим путем. С. Кара-Мурза почему-то ни слова не говорит о сталинизме, коммунизме, как о не менее жестоких моделях тоталитаризма. После того, что породил коммунизм и его сторонники, любые попытки оправдания этого бесчеловечного, антигуманного, аморального эксперимента можно считать эквивалентными попыткам возрождения нацизма. Вместо того, чтобы провести глубокий анализ того, что коммунисты делали с 15 странами СССР и с десятки стран бывшего соцлагеря во всем мире, С. Кара-Мурза обрушивается на капитализм, как на главный источник всех бед и трагедий человечества. Гипостазирование понятия «капитализм» является одной из грубейших ошибок С. Кара-Мурзы. Его анализ грешит такими допущениями, таким количеством манипуляций, что ему можно придать статус бульварного чтива в некой отмороженной антиглобалистской газетенке, но никак не серьезного научного труда. Я уделяю ему столько внимания, потому что люди преимущественно читают бульварное чтиво. В современной России, тем более в Беларуси оно часто используется как последний аргумент в споре.
Критика С. Кара-Мурзой Запада всестороння и всеохватывающа. Он критикует США за все, начиная от навязывания миру общечеловеческих ценностей до легализации однополых браков (кстати, в этом контексте ему бы следовало ради исторической справедливости отметить тождественность позиций с Дж. Бушем). Признаками краха цивилизационного устройства США С. Кара-Мурза видит в войнах в Югославии, Вьетнаме и Ираке. Со времени войны во Вьетнаме прошло более 30 лет, а США превратилась в единственную супердержаву мира, вчистую обыграв Советский Союз. Более того, в США в отличие от России и других республик бывшего Советского Союза нет проблем с демографией, с привлечением средств в ЖКХ, с финансированием образовательных и экологических проектов. Связывать воедино все эти конфликты – это подтверждение своеобразности рационального мышления автора. Странный какой-то кризис получается. С. Кара-Мурза считает признаком краха саму концепцию «войны цивилизаций», как будто идеи Фукуямы являются обязательными для изучения в средней школе США и без принятия нельзя поступить на госслужбу в США. Он сам попался на манипулятивные приемы современных геополитиков, которые не смущаясь играют фигурами типа «континент», «страна», сектор», притягивая за уши несуществующие связи и гиперболизирующие влияние политиков. А на появление известной «Черной книги коммунизма», в которой французские историки утверждают о том, что коммунистические режимы убили около 100 млн. людей, С. Кара-Мурза ответил просто и понятно: «Низкопробная халтура». Он считает, что французы завысили число жертв, ссылаясь на работы А. Сена, который изучал Китай и пришел к выводу, что во время голода в Китае в 1958 – 61 годы погибло не 25 – 40 млн. человек, а 16 – 29,5 млн. человек. Думаю, что в то время в Кмтае никто не знал, сколько вообще людей было, но с точки зрения морали и эффективности самой системы не имеет большого значения. Речь идет о чудовищном преступлении. Подобной «Черной книги» капитализма нет, потому что в рамках системы, основанной на принципах политической и экономической конкуренции и свободы такие вещи в принципе невозможны. Странно, почему С. Кара-Мурза выбрал в качестве примера Китай, а не Украину, в которой во время голода 1932 – 33 годов погибло около 14 млн. человек. Очевидно, для него это все издержки при строительстве социально-экономической модели, основанной на здравом смысле и ценностях эпохи Просвещения. Такая иезуитская логика встречается редко среди людей, считающих себя учеными.
    Отметим критику автором еще двух известных международных организаций – ВТО и Давосского форума. Описывая доктрину этих организаций он приводит цитату российского философа XIX века Эрнеста Ренана: «Природа создала расу рабочих – это китайская раса, с ее чудесной ловкостью рук при почти полном отсутствии чувства собственного достоинства. Управляйте ею справедливо, получает от нее за такое управление обильные плоды ее трудов на благо расы-завоевательницы – она [китайская раса] останется довольна. Раса земледельцев – черная раса. Будьте с нею добрыми и человечными, и порядок будет обеспечен. Раса солдат и хозяев – европейская раса. .. пусть каждый занимается тем, для чего он создан, и все пойдет хорошо». Так С. Кара-Мурза открывает еще одну черту своего мировоззрения – непонимание природы расизм. Он не только не понимает природу системы разделения труда, но и обвиняет международные структуры в расистском подходе к международной торговле. ВТО, конечно, далеко от совершенства, но видеть в ней расистский Клуб – это выходить за пределы здравого смысла, это утрата логики и меры.

Некогерентность мышления трудящихся

С. Кара-Мурза считает, что советские рабочие имели в первой четверти XX века исключительно развитое классовое самосознание, но к концу века они его утратили и стали легкой добыче манипуляторов. Т. е. до перестройки рабочие свято верили в идеалы коммунизма, доверяли партфункционерам и беззаботно шли к победе своих идей во всем мире. Если бы не перестройка и постмодернистский Запад, то все было бы хорошо. Примером нелогичного поведения, с точки зрения автора, являются шахтеры. С. Кара-Мурза считает, что они были использованы, как таран против власти. Они в то время были одними из самых обеспеченных социальных групп и не имели оснований бастовать. Сам С. Кара-Мурза отмечает, что «вся угольная промышленность в то время была нерентабельной и процветала лишь как часть целостного советского хозяйства на плановой основе» (открытое признание неэффективность советского производства). С. Кара-Мурза считает, что в такой ситуации шахтеры должны были бы главными защитниками социализма. Очевидно, шахтеры не разделяли оптимизма С. Кара-Мурзы относительно своего уровня благосостояния. Тот факт, что они начали выдвигать политические требования, требовать хозрасчет автор объясняет намеренными действиями или бездействием власти. Поездки шахтеров на Запад интерпретируются, как механизмы подкупа и оболванивания шахтеров западным постмодернистским образом жизни. С. Кара-Мурза считает поведение шахтеров иррациональным и вредным себе же. Он пишет: «Взрослые люди, разрушая источник пищи для своих детей, требовали бессмысленной, виртуальной сущности – «рыночной стоимости горняцкой рабочей силы»! Что это за фантом, кто его видел, кто его мог подсчитать? Что такое «рабочая сила»? ведь это абстракция высшего уровня, не найдется двух человек, которые смогли бы высказать о ней два одинаковых суждения, не сверяясь на каждой фразе с «Капиталом» Маркса». В этом утверждении С. Кара-Мурза продемонстрировал сразу несколько вещей. Во-первых, он показал непонимание Маркса, потому что по книгам данного экономиста едва ли можно определить рыночную цену. Во-вторых, он продемонстрировал полное незнание ценообразования, т. е. как образуется цена в рынке. Очевидно концепция предельной полезности, источник ценности для С. Кара-Мурзы до сих пор не прояснены. В-третьих, С. Кара-Мурза демонстрирует незнание практики бизнеса как в России, так и на Западе. Иначе он бы имел представление о том, как формируется цена на то, что называется рабочая сила в каждом конкретном случае. Понять рыночное ценообразование на факторы производства, находясь в «клетке» методологии советской плановой экономики, которая была экономикой административного распределения.
    Еще одним инструментов разрушения Советского Союза, по версии С. Кара-Мурзы, была экологическая тема. Он описывает экологический страх, как фактор мобилизации гражданского общества и СМИ против промышленности и государств, которые ее поддерживали. С С. Кара-Мурзой можно согласиться в отношении алармистов-экологов, которые будоражили людей то озоновой дырой, то глобальным потеплением, не имея на то проверенных научных фактов. При этом он считает, что описание советской системы, как генератора экологических катастроф было явно ложным, а представление рынка, как ответственного хозяйствования по отношению к природе – мифом. Он приводит целый ряд примеров, на основании которых предлагает согласиться с мыслью о том, что богатые страны просто эксплуатируют более бедные, превращая их в свалки отходов. Зная строгие экологические нормы США, Западной Европы в это едва ли можно поверить. При этом С. Кара-Мурза оправдывает и создание искусственных водоемов, эксперимент с Аральским морем, строительство ГЭС, считая нормальным явлением такие эксперименты с природой. При этом о непреднамеренных последствиях таких экспериментов, о компенсации за убытки С. Кара-Мурза ничего не говорит. Очевидно, с теорией Коуза он, как и другие советские идеологи, не знаком. С. Кара-Мурза даже считает, что экологи Запада использовали Чернобыльскую аварию, как повод сгустить краски и разрушить СССР.

Мифы по версии С. Кара-Мурзы

Автор считает, что реформаторы и Запад, критикуя Советский Союз, часто опускаются до создания и раскрутки мифов. В подтверждении своих слов он ссылается на Ф. Ницше: «Мало страдаешь от неисполнимых желаний, когда приучаешь свое воображение чернить прошлое». Первый миф, созданный реформаторами – это миф о раздутой советской бюрократии в противовес малому либеральному государству. С. Кара-Мурза считает это «элементарным обманом или плодом невежества». Он называет либеральное государство (!) Левиафаном, огромным и прожорливым, потому что «либерализм (экономическая свобода) по определению порождает множество функций, которых просто не было в советском государстве» (налоговые службы, распределение дотаций, проверяющие органы). По логике С. Кара-Мурзы, все, что происходит на Западе, либерально по определению. Этакий географический подход к определении сущности важнейших понятий, может быть, допустим, в средней школе или в неформальной тусовке, но в серьезной дискуссии с претензией на научность? Нет, нет, не на научность, а на здравый смысл, который в этом случае С. Кара-Мурзе явно отказывает. Либералы (разумеется, не те люди, которые сегодня в США таковыми себя называют) – я использую это слово для описания ученых и людей, которые выступают за децентрализованную экономику (решения принимаются не государством, а потребителями, предпринимателями, собственниками и инвесторами), которые опираются на учения многих поколений философов и экономистов (Дж. Локк, Ж. Б. Сэй, Ф. Бастиа, Б. Баверк, Л. Мизес, М. Ротбард, А. Рэнд, и т.д.). Для них главным врагом прогресса, реализации человеком своих творческих возможностей, тормозом для развития является как раз Левиафан, большое государство. А тут С. Кара-Мурза ставит все с ног на голову. Оказывается, либерализм и большое государство – это близнецы-братья. Не зря он назвал книгу «Потерянный разум». Такой трюк часто используется в спорах. Некоему абстрактному явлению приписывается качество, которым оно не обладает и потом это явление подвергается жесткой критике именно за это качество. При этом выбор качества зависит от того, насколько легко под него можно подобрать факты, которые легко возбуждают эмоции человека и склоняют его к резкому неприятию самого явления. Именно такой манипулятивный прием использует С. Кара-Мурза при описании либерализма и капитализма.
На самом деле то, что критикует автор, есть прямое подтверждение неэффективности, безнравственности и безответственности третьего пути, welfare state, социалистического рынка и любых попыток социального инжиниринга, которые предпринимаются политиками и их идеологами. Сегодняшняя Европа (будет говорить о ЕС), в меньшей степени, но тоже США – это государства Левиафаны именно потому, что они «заразились» социализмом, т. е. логикой распределения, равенства. Они давно отошли от либерализма, изгнали его из университетов и СМИ, потому что он основан на идеях эпохи Просвещения, потому что лишает их права навязывать людям их понятие рациональности и зарабатывать на этом деньги. Ни одно государство нельзя назвать либеральным, когда оно перераспределяет через бюджет около половину валового продукта, когда забирает в виде налогов каждый второй заработанный человеком евро (доллар), когда оно владеет огромными активами и сохраняет самые опасные экономические и идеологические монополии: на деньги, на образование и на информацию. Трагедия России, как в большой степени и стран ЦВЕ, заключалась в том, что они пригласили в качестве консультантов не ученых, которые объективно смотрели на мир, очищая науку от ценностей, а представителей mainstream, которые, подобно С. Кара-Мурзе, навязывали политическим элитам свое представление о рациональности и здравом смысле. Это подтверждает и сам автор: «В 1996 году целая группа видных американских экономистов (из школы Гэлбрэйта), работавших в РФ, была вынуждена признать: «Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей е смеси страха и невежества». Относить Гэлбрэйта, активного интервенциониста и сторонника welfare state, который противостоит не только Мизесу, но даже Фридмену, к ученым-либералам, это то же самое, что считать А. Пугачеву балериной на том основании, что она тоже танцует на сцене. Однако С. Кара-Мурза не видит разницы. Более того, он даже не в состоянии понять, что приглашенный в страну Гэлбрэйт и его научный коллега Дж. Сакс – соавторы российского пути реформ. Они же – активные сторонники разновидностей провалившегося и дискредитировавшегося на Западе кейнсианства. О потерянном разуме или элементарном незнании свидетельствует следующий пассаж из книги: «Почему наша интеллигенция, уверовав в рынок, не послушала крупнейшего западного экономиста ХХ века Дж. М. Кейнса? Ведь он специально обсуждал главный элемент идеологии – аппеляцию к естественному порядку вещей, к якобы «природным» закон общественной жизни. Он вскрыл методологическую ловушку, скрытую в самом понятии «естественный», и отверг правомерность распространения этого понятия на общество». С. Кара-Мурза, очевидно, будет сильно удивлен, когда узнает о том, что российская политика последних 15 лет, равно как экономическая политика стран ЦВЕ – это в подавляющем большинстве случаев и есть то реализация тех самых настойчиво рекомендуемых кейнсианством рецептов. А мальчика они так и не заметили! Непонимание автором фундаментальных различий различных экономических школ видно на том, как активно он критикует действительно абсурдную кривую Филипса, которую придумали не либералы, а как раз интервенционисты, последователи дела Кейнса П. Самуэльсон, Гэлбрэйт и Филипс. Их продолжателями являются так любимый автором Стиглиц и так нелюбимый МВФ. Тот факт, что Е. Гайдар ссылался именно на кривую Филипса еще раз доказывает факт поражения российских реформаторов кейнсианством и интервенционизмом.
    Страны ЕС решили пойти по третьему пути – и пришли к кризису (конечно, этот кризис совершенно иного порядка, чем российский или украинский). Бюрократия решила поэкспериментировать с механизмами и инструментами плановой экономики. На выходе получились серьезные структурные искажения, безработица, потеря конкурентоспособности, бюджетные проблемы, кризис пенсионной системы и системы здравоохранения (растущий финансовый дефицит). Все это не потому, что ЕС последовательно реализовывал либерализм, а потому, что он забыл его основы и «заразился» социализмом. Он отбросил великие идеи просвещения и погрузился в мистику постмодернизма, называя типичные социалистические практики либерализмом. Жонглирование словами и терминами может помочь выиграть одни, другие выборы, но суть явлений от этого не изменится.
    Следующие мифы – о Столыпине (как будто этот русский политик зачитывался Менгером, Смитом и Баверком), который был поднят реформаторами в ранг символа реформ. Следом идет миф о фермерах. Анализируя его он, он приводит к выводу о преимуществах колхозно-совхозной системы. В отместку зеленым С. Кара-Мурза развенчивает миф о вреде удобрений и мелиорации. При этом об анализе последствий мелиорации для того же белорусского Полесья он не пишет, указывая лишь на то, что Запад и Китай так же активно использует пестициды, и это не считается вредным. Кстати, что касается окружающей среды, то многие аргументы С. Кара-Мурзы действительно правильны, но даже здесь он никак не может признать правоту А. Илларионова, который давно и активно ведет борьбу с научным мракобесием в виде Киотского протокола.

Заключение

Трагедия российских интеллектуалов типа С. Кара-Мурзы заключается в том, что они попались в сети словесной эквилибристики постмодернистского Запада и не вышли из методологической и аксиологической «клетки» советской системы. Они до сих пор не могут правильно установить причинно-следственные связи между явлениями. Они не поняли, почему развалился СССР, а десятки развивающихся стран мира, выбравших тут или иную модель социализма, на протяжении десятилетий остаются бедными и все еще развивающимися. «Потерянный разум» - это хорошая метафора, которая в полной мере относится к автору и российскому левому интеллектуальному mainstream. Они хотят возврата к прошлому – welcome to Belarus. Здесь они увидят то, к чему призывают свою страну. Думаю, что даже у С. Кара-Мурзы не возникнет соблазна назвать А. Лукашенко либералом, чтобы оправдать те или иные проблемы в белорусской социально-экономической модели.
Не надо поддаваться на постмодернистские трюки ни Запада, ни Востока. Надо открыть себе заново или объективно, беспристрастно оценить философию свободного общества и капитализма (объективизм Айн Рэнд), экономическую теорию и теорию человеческой деятельности (Л. фон Мизес и его коллеги) и начать избавляться от ностальгии по добрым советским временам во имя свободного, благополучного, богатого будущего. К счастью, потерять разум под грузом некритического восприятия догм настоящего и прошлого – это еще не неизлечимая анатомическая шизофрения. С. Кара-Мурза сотоварищи могут излечиться. Только для начала надо понять, что они действительно больны.

 

 

Подпишись на новости в Facebook!

Новые материалы

мая 18 2017

Далеко за рамками здравого смысла и порядочности

Белорусские власти не перестают шокировать, раздражать и делать такое, что хватаешься за голову и кричишь: «Неужели это возможно?» 12 мая 2017г. премьер-министр правительства Беларуси Андрей…