Зачем мы регулируем банковский сектор?

Автор  08 апреля 2010
Оцените материал
(0 голосов)

Питер Дж. Уоллисон 

По мнению многих, мировой финансовый кризис сделал очевидным необходимость усилить государственное регулирование всей кредитно-финансовой сферы. Однако, как показывает история, самыми нестабильными во время финансовых кризисов оказываются именно те секторы финансового рынка, которые жестче всего контролируются государством. Питер Уоллисон последовательно разбирает аргументы сторонников государственного регулирования деятельности частных банков.

Мы до такой степени воспринимаем регулирование банковского сектора как нечто само собой разумеющееся, что редко задаемся вопросом: для чего оно нужно? Но если проанализировать эту тему глубже, веские экономические причины для такого регулирования найти не удастся. Большинство общепринятых аргументов — о нестабильности, якобы по определению присущей банкам, о необходимости страхования вкладов, о роли «кредитора на крайний случай», которую играет Федеральная резервная система (ФРС), или ее функциях по управлению системой крупных платежей — либо необоснованы, либо связаны с рисками, которых государство должно избегать ради обеспечения экономического роста.

Конечно, регулирование оборачивается существенными издержками. В последние десятилетия мы стали свидетелями полного коллапса банковской и сберегательно-кредитной отраслей, что весьма дорого обошлось налогоплательщикам и экономике страны. Тот факт, что это произошло с жестко регулируемыми отраслями, а при отсутствии регулирования ничего подобного не случается, следует воспринимать как ответ на вопрос, чего от регулирования больше — вреда или пользы? Хотя в политических кругах явно царит убежденность в эффективности и необходимости регулирования, тем, кто стремится по настоящему глубоко изучать вопросы, связанные с финансовой системой, стоит задуматься: сохранится ли этот консенсус, когда станет очевидно отсутствие убедительных экономических обоснований для вмешательства государства?

В недавней истории финансового сектора США было лишь два случая коллапса целых отраслей — в 1980-х и начале 1990-х, и оба раза это произошло в банковской и сберегательно-кредитной сфере. Другими словами, когда экономическая ситуация изменилась к худшему, две отрасли нашего финансового сектора, относящиеся к наиболее жестко регулируемым, продемонстрировали крайнюю нестабильность. Причины такого развития событий совершенно ясны, и проблема заключается не в некомпетентности чиновников регулирующих органов. Корень зла — в отсутствии или ослаблении рыночной дисциплины, утрате осторожности и скепсиса, которые должны быть свойственны инвесторам, вкладывающим средства в то или иное предприятие. И связано это с самой политикой государственного регулирования. В случае с регулированием депозитных учреждений, эта политика внушала инвесторам ощущение, что о безопасности и надежности их вложений заботится государство, а потому обычно связанные с инвестициями риски и необходимость их тщательного анализа намного сокращаются. Что касается обычных вкладчиков, их рыночная дисциплина была подорвана страхованием депозитов, а у незастрахованных вкладчиков и акционеров действия регулирующих органов в прошлом создали впечатление: даже если финансовое учреждение, которому они доверили деньги, обанкротится, власти каким-то образом защитят их интересы (и во многих случаях так и вышло). У подобной ситуации — «убаюкивания» инвесторов — есть название: моральные риски.

Именно отсутствием рыночной дисциплины объясняется крах банковской и сберегательно-кредитной отраслей. Понесенные в результате убытки были переложены на плечи налогоплательщиков — именно из их кармана были взяты более 150 миллиардов долларов для компенсации застрахованным вкладчикам — и на экономику в целом, в течение нескольких лет переживавшую спад из-за депрессии на рынке недвижимости, ставшей результатом коллапса. Возникли у этой ситуации и явные политические последствия: тогдашний президент не был переизбран на второй срок из-за недовольства избирателей плохим состоянием дел в экономике, а размер налогов в США повысился — отчасти из-за необходимости финансировать компенсации вкладчикам.

В свете этих фактов можно предположить: целесообразнее всего было бы пересмотреть весь вопрос о регулировании депозитных институтов. В Вашингтоне, однако, в таких ситуациях неизменно предпочитают, напротив, усиливать роль государства — так произошло и в данном случае. Законом о совершенствовании деятельности Федеральной корпорации по страхованию вкладов (ФКСВ), принятым в 1991 году, вводились в действие дополнительные нормы регулирования, в том числе драконовские наказания за нарушение существующих правил и распоряжений надзорных органов в банковской и сберегательно-кредитной сфере. Как это ни парадоксально, однако, наиболее эффективными положениями Закона стали нормы, определяющие действия самих регулирующих органов. Они требовали от этих органов предпринимать «безотлагательные корректирующие меры» при первых признаках ослабления ресурсов капитала у депозитных учреждений — причем эти акции должны ужесточаться по мере снижения уровней этих ресурсов. Оставив за скобками непростой вопрос об определении целесообразных уровней резервов капитала, заметим: эффективность этой нормы заключается в том, что она мешает чиновникам воздерживаться от закрытия несостоятельных институтов — т.е. поддаваться естественной человеческой склонности по возможности откладывать на будущее неприятные решения.

Присуща ли банкам нестабильность?

Несмотря на то, что государственное регулирование порой приводит к катастрофическим последствиям, в его пользу можно привести ряд косвенных аргументов. В настоящей статье мы рассмотрим их по очереди, чтобы выяснить, насколько эти обоснования остаются в силе.

Однако, прежде чем перейти к этому анализу, необходимо оценить точку зрения о том, что депозитные институты — например, банки и сберегательно-кредитные учреждения — по природе своей менее стабильны, чем другие корпорации. Ее сторонники утверждают: поскольку эти институты принимают вклады до востребования, они уязвимы перед паническим «бегством вкладчиков», способным пустить ко дну вполне устойчивые учреждения.

Исследования моего коллеги из Американского института предпринимательства Чарльза У. Каломириса (Calomiris) свидетельствуют: как показывает исторический опыт, главная причина нестабильности в этой сфере — «бесфилиальность» банков, вызванная законами и нормативными актами, ограничивавшими создание финансовыми институтами филиалов, а значит, и географическую диверсификацию их деятельности. Это законодательство ставило финансовые учреждения в чрезмерную зависимость от экономических условий на местах. Банки, в меньшей степени подверженные ограничениям диверсификации, «лопались» реже тех, чья деятельность охватывала небольшую территорию, и тех, которым вообще не разрешалось создавать филиалы. В некоторых штатах, где «бесфилиальный» принцип не вводился, уровень банкротств среди банков, имевших отделения, был крайне незначителен — менее 0,02%. Это позволяет сделать вывод, что банки, чья деятельность диверсифицируется, являются по определению стабильными институтами, и если их предоставить самим себе, обладают не меньшей способностью к выживанию, чем любые другие компании. Более того, вкладчики, как свидетельствуют факты, в целом способны определить, какие банки состоятельны, а какие нет, и паника обычно возникает в тех случаях, когда риск банкротства — по ряду гипотетических признаков — оценивается как высокий.

Опыт канадской банковской системы — в этой стране количество банков невелико, но их деятельность отличается крайней диверсификацией — подтверждает связь между разнообразием операций и прочностью финансового учреждения. Канадские банки никогда не сталкивались с теми волнами паники и банкротств, что за последние двести лет неоднократно возникали в Соединенных Штатах — и это несмотря на то, что экономика Канады тесно связана с американской, а экономические и климатические условия в обеих странах весьма схожи. Это позволяет предположить — как ни парадоксально, — что главная причина нестабильности американских банков — предполагаемая необходимость усиления регулирования финансового сектора — заключается в их слабости, порожденной уже действовавшей системой регулирования. Любое коммерческое предприятие может понести убытки или рухнуть, — это здоровый процесс «отсева» слабых систем управления и ненужных потребителям изделий — но только регулируемые депозитные учреждения подвержены одновременному банкротству в больших масштабах. Поскольку в США уже 200 лет нормой являлась экономическая политика, ограничивающая или не допускающая создания филиалов и диверсификации банковской деятельности, — отход от нее начался лишь в конце XX столетия — мы не можем сказать, каков был бы уровень банкротств в американском финансовом секторе по сравнению с другими областями экономики, если бы ситуация складывалась по-иному. Есть, однако, веские основания, позволяющие утверждать, что нестабильность, периодически возникавшая в банковской сфере в прошлом, представляет собой результат регулирования — а не аргумент в пользу его необходимости.

Зачем регулировать стабильные банки, диверсифицирующие свою деятельность?

Сегодня, если вы зададите наиболее искушенным в финансовых вопросах людям вопрос о причинах регулирования банковской деятельности, ответы распадутся на три категории:

   — Страхование вкладов федеральным правительством, необходимое для защиты сбережений мелких вкладчиков, создает «моральные риски», подвергая опасности государственный бюджет и средства налогоплательщиков. Регулирование необходимо для устранения или сокращения таких рисков.

   — ФРС играет в отношении банковского сектора роль «кредитора на крайний случай». Регулирование оберегает ФРС и ФКСВ от убытков при банкротстве банков, которым они выдали кредиты.

   — ФРС через свои федеральные резервные банки управляет системой взаиморасчетов, в рамках которой финансовые учреждения переводят друг другу средства. В этом процессе ФРС берет на себя риск, связанный с трансфертами «беспроблемных» средств от лица банка, который может обанкротиться до того, как к концу дня будет проведен окончательный расчет. Регулирование банковского сектора обеспечивает защиту от такого риска.

Однако, если тщательно проанализировать каждый из этих аргументов, выяснится, что они не представляют собой обоснованных оправданий регулирования банковского сектора.

«Моральный риск». Хотя ФКСВ ведает системой номинально государственного страхования, нельзя утверждать, что компенсация убытков вкладчикам в случае банкротства застрахованного банковского или сберегательно-кредитного учреждения подвергает риску интересы государства или налогоплательщиков. После принятия упоминавшегося выше Закона о совершенствовании деятельности ФКСВ вклады в застрахованных банках обеспечиваются совокупными капиталами всей банковской системы. Дело в том, что этот акт предоставляет ФКСВ полномочия в принудительном порядке требовать повышения страховых взносов банковских и сберегательно-кредитных учреждений, если объем Фонда банковского страхования или Фонда страхования ассоциации сберегательных банков составит менее 1,25% общей суммы застрахованных вкладов. До этого ФКСВ и ее аналог, специализирующийся на сберегательно-кредитной сфере, должны были выплачивать страховку по вкладам из средств, накопленных за счет фиксированных ежегодных взносов застрахованных финансовых учреждений. Если общие потери фонда превышали сумму, накопленную за счет взносов, разницу должно было внести государство — то есть налогоплательщики. Именно это произошло в начале 90-х, когда убытки, понесенные сберегательно-кредитной отраслью, превысили объем накоплений в страховом фонде.

Однако, когда Конгресс предоставил ФКСВ право увеличивать страховые взносы банков и сберегательно-кредитных институтов — в любой момент и неоднократно — для пополнения фонда, обеспечивающего страхование вкладов, изменилась сама сущность этой системы. Наличие у ФКСВ полномочий по дополнительному обложению всех застрахованных институтов, если у нее возникнет потребность в средствах для компенсаций вкладчикам лопнувшего банка или кредитно-сберегательного учреждения, означает, что главным обеспечением системы страхования теперь служит капитал самих застрахованных структур. Его совокупного объема — 866 миллиардов долларов для банков и 186 миллиардов для сберегательно-кредитных структур — более чем достаточно для защиты вкладчиков при любом из мыслимых вариантов негативного развития событий в экономике. Таким образом в практическом плане американское государство и налогоплательщики больше не обязаны обеспечивать страхование вкладов. Можно, конечно, утверждать, что Конгресс в любом случае вмешается, если застрахованные депозитные институты понесут большие убытки, но такая ситуация маловероятна. Чтобы налогоплательщики согласились финансировать компенсации из своего кармана — притом, что совокупный капитал банковских структур превышает триллион долларов, — эти убытки должны быть поистине колоссальными.

В этих условиях представляется очевидным, что в плане защиты государства и налогоплательщиков от последствий банкротства банков и сберегательно-кредитных учреждений в регулировании застрахованных депозитных институтов нет никакой необходимости. Реально в этом заинтересованы сами застрахованные структуры — даже несмотря на то, что ФКСВ управляет системой страхования вкладов и большинство вкладчиков считает, что их депозиты гарантирует само федеральное правительство.

В этой связи возникает целый ряд вопросов, рассмотрение которых находится за рамками тематики настоящей статьи. К примеру, если все депозитные институты теперь отвечают за убытки, понесенные вкладчиками обанкротившихся банков, не следует ли предоставить финансовым институтам больше прав голоса в отношении политики регулирования, проводимой ФКСВ, и способов распоряжения их страховыми взносами? Если правительство заинтересовано лишь в том, чтобы простые граждане имели возможность надежно размещать свои средства, то разве недостаточно было бы в случае банкротства банка просто предоставить мелким вкладчикам приоритет по сравнению с остальными кредиторами? Убытки при подавляющем большинстве банкротств редко превышают 10% от общего объема активов компании, так что средств на приоритетное обеспечение интересов мелких вкладчиков остается больше, чем достаточно. Кроме того, поскольку государственная система страхования вкладов (пусть и обеспеченная капиталом банков и сберегательно-кредитных учреждений) все же создает определенный «моральный риск», не стоит ли преодолевать его за счет придания субординированию структуры задолженности обязательного характера, как рекомендовал в марте 2000 года Теневой комитет по финансовому регулированию (Shadow Financial Regulatory Committee)?

Система, в рамках которой решения принимает ФКСВ, а за убытки отвечают депозитные институты, вероятно, по определению не может обладать стабильностью в долгосрочной перспективе. Со временем застрахованные депозитные институты, заинтересованные в том, чтобы защитить себя от банкротства слабых застрахованных учреждений, должны перенять у ФКСВ функции по разработке политического курса — пусть даже сама система выплаты компенсаций мелким вкладчикам останется в ведении этого государственного органа. Впрочем, как бы здесь ни сложилась ситуация, после принятия Закона о совершенствовании деятельности ФКСВ прочных политических оснований для того, чтобы федеральное правительство защищало себя от возможных убытков путем регулирования, не существует.

«Кредитор на крайний случай». С момента создания в 1913 году ФРС была призвана играть роль «кредитора на крайний случай» для входящих в нее банков. Позднее ФРС в законодательном порядке получила полномочия на кредитование всех застрахованных депозитных учреждений. В этом качестве ФРС должна была оказывать помощь банкам, сохраняющим устойчивость, но испытывающим трудности с ликвидностью. Сразу же точно определить, сохраняет ли устойчивость банк, страдающий от недостатка ликвидности, конечно, трудно, и для снижения рисков ФРС всегда осуществляла кредитование под солидное обеспечение. В результате риски, с которыми она сталкивалась, фактически сводились к нулю: если банк-заемщик терпел банкротство, ФРС покрывала невыплаченную сумму этим обеспечением. 

После введения в 1933 году системы страхования вкладов федеральными властями политика ФРС не изменилась, однако потенциальные последствия ее действий уже выглядели совершенно по-другому. Если после получения помощи от ФРС для усиления ликвидности банк прогорал, убытки несли уже не вкладчики, разместившие в нем свои деньги. Теперь в проигрыше оказывался страховщик, т.е. ФКСВ, а потому кредиты ФРС для поддержания ликвидности отчасти приобрели характер политики по принципу «разори соседа». Помощь в обеспечении ликвидности, предоставлявшаяся ФРС, позволяла незастрахованным вкладчикам забирать деньги из «тонущих» банков, что приводило к увеличению доли застрахованных вкладов в обанкротившихся банках и, соответственно, издержек ФКСВ на компенсации. Кроме того, поскольку в качестве обеспечения своих кредитов ФРС брала наиболее надежные активы, — эта система называлась «дисконтным окном», поскольку дисконтировала обеспечение под краткосрочные кредиты, — возможности ФКСВ минимизировать убытки в результате компенсации вкладчикам за счет приема таких активов уменьшались, ведь на рынке их становилось меньше.

Теперь, когда в соответствии с Законом о совершенствовании деятельности ФКСВ у системы страхования вкладов, по сути, появился другой гарант, — не налогоплательщики и государство, а совокупный капитал депозитных учреждений — правительство уже меньше интересует, как именно ФРС выполняет функции «кредитора на крайний случай». Сегодня связанные с кредитованием обязательства и риски снова несет частный сектор. Выдавая кредиты под обеспечение, ФРС полностью защищает себя от убытков. Если ее деньги продлят существование несостоятельного банка, позволяя незастрахованным вкладчикам забрать свои деньги до его банкротства, или если ФРС берет в качестве обеспечения надежные активы, мало что оставляя на долю ФКСВ, с точки зрения государства это уже не имеет особого значения.

Возможно, подобная линия неверна сама по себе, но она в любом случае уже не составляет основу государственного регулирования в этой сфере, поскольку государственные средства здесь больше не задействуются. Хотя страховые фонды Ассоциации банков или Ассоциации сберегательных учреждений могут быть затронуты действиями ФРС в качестве «кредитора на крайний случай», возможные убытки в конечном итоге понесут депозитные институты, чьи вклады застрахованы тем или иным из этих фондов. Страховые выплаты банков могут увеличиться, но это не отразится негативно ни на госбюджете, ни на средствах налогоплательщиков. Повторимся: никакой финансовой заинтересованности в результатах этой деятельности государство не имеет, а значит, ему и не нужно защищать свои интересы за счет регулирования банковского и сберегательно-кредитного сектора. И опять же, сложившаяся ситуация наводит на мысль, что выработкой политического курса в этой сфере должны заниматься застрахованные депозитные учреждения, а не ФРС или ФКСВ — поскольку убытки в конечном итоге ложатся на их плечи.

Похоже, авторы Закона о совершенствовании деятельности ФКСВ осознали этот факт, включив в него следующий пункт: при оказании финансовой помощи крупным банкам, которые считаются слишком важными для экономики, чтобы допустить их банкротство, связанные с этой помощью издержки в первую очередь должны нести другие крупные банки, а не небольшие финансовые учреждения, которые тоже платят взносы в страховые фонды. Это положение основано на признании наличия обратной связи между энтузиазмом депозитных институтов в отношении государственной помощи и вероятностью, что издержки лягут на них самих. Результаты этой меры тоже весьма позитивны. Она убавляет у устойчивых крупных банков желания лоббировать в ФРС оказание помощи другому крупному банку, потерявшему устойчивость, а также повышает вероятность того, что незастрахованные вкладчики будут обращать больше внимания на финансовое состояние крупных банковских учреждений и связанные с этим риски, и «дисциплинировать» их рыночными методами.

Кроме того, закон 1991 года требует, чтобы любое решение о спасении депозитного учреждения, которое считается «слишком большим, чтобы позволить ему рухнуть», санкционировали министр финансов (после консультаций с президентом) и две трети членов совета управляющих ФРС и совета директоров ФКСВ. Это, правда, во многом «декоративное» положение: государственные чиновники, опасаясь системных последствий банкротства крупного банка в период своего пребывания в должности, с куда большей вероятностью выскажутся за оказание такой помощи, чем банки, которым пришлось бы выкладывать на это деньги. В любом случае, в условиях, когда убытки несет частный сектор, а не налогоплательщики, вся аргументация в пользу государственного регулирования — доводы о необходимости защищать интересы ФРС, ФКСВ и налогоплательщиков — оказывается несостоятельной.

Платежная система. Последний аргумент в пользу государственного регулирования деятельности банков связан с тем, что ФРС управляет всей платежной системой США. Действительно, в этой сфере деятельность ФРС сопряжена с рисками, связанными с финансовым положением участников системы — депозитных учреждений, хотя она и принимает меры по их сокращению.

ФРС управляет несколькими различными платежными системами:

   — клирингом чеков за счет их доставки в банки-плательщики;

   — полностью автоматизированной клиринговой системой для межбанковских безналичных расчетов;

   — платежами через кредитные и дебетовые карты;

   — системой для трансфертов крупных сумм Fedwire.

В рамках первых трех систем взаиморасчеты производятся в конце каждого рабочего дня, и ФРС ничем не рискует. Если входящее в систему депозитное учреждение банкротится и не может выполнить свои обязательства перед другими участниками к моменту расчета, соответствующие трансакции аннулируются, и финансовые структуры, выплатившие деньги клиентам, но не получившие компенсации от «лопнувшего» банка, несут убытки. На практике, однако, эти убытки — хотя они и могут быть велики по совокупному объему — распределяются по всей банковской системе и вряд ли могут угрожать финансовому состоянию любого депозитного учреждения из тех, что не получили компенсацию.

Более того, как правило эти учреждения имеют возможность избежать таких убытков. Клиенты банков хорошо знают, как последние в подобных случаях защищают свои интересы: деньги по переданному для инкассации чеку они получают с задержкой. За это время чек предъявляется банку, на который он выписан. Если банк подтверждает выплату, считается, что «клиринг» чека состоялся. Однако если он банкротится и не может расплатиться по чеку, клиент, сдавший чек, не получит кредита от банка, в который он обратился, и не сможет обналичить проставленную в нем сумму. Если этот клиент — а возможно и тысячи других клиентов обанкротившегося банка — не застрахован, он может понести убытки, но банк, в который он сдал чек для инкассации, никаких потерь не несет. Ничем не рискует в данном случае и ФРС.

Это, однако, не относится к системе Fedwire, оперирующей крупными суммами. Эта система предназначена для валовых расчетов в режиме реального времени: ФРС осуществляет платежи банкам-реципиентам по запросу банков-плательщиков, не имея представления, сможет ли банк-плательщик в конце дня, когда происходят взаиморасчеты, внести сумму, выплаченную за него авансом. Если авансовый платеж ФРС проходит в тот момент, когда банк-плательщик находится по отношению к ФРС в положении чистого дебета (т.е. выплатил больше, чем получил), этот авансовый платеж называется «дневным овердрафтом». Тем не менее, после того, как ФРС провела платеж, он считается окончательным и не подлежащим взысканию с получателя, а потому, если банк-плательщик не сможет полностью произвести расчет, эта операция оставит ФРС в убытке.

В основе такого механизма лежит потребность в окончательном характере платежей. Банки-реципиенты уверены: получив деньги через Fedwire, они могут тут же производить платежи клиентам, не опасаясь, что банкротство банка-плательщика оставит их без компенсации за выплаченную сумму. Очевидно, что роль гаранта крупных платежей, которую играет ФРС, способствует стабильности, эффективности и скорости осуществления трансакций.

Примером того, какое значение имеет окончательность платежей, может служить оформление покупки жилья. В этом случае банк покупателя по сути отдает ФРС распоряжение перевести соответствующую сумму продавцу, или банку продавца в обмен на правовой титул, передаваемый покупателю; после этого происходит регистрация передачи правового титула. Если к концу рабочего дня банк покупателя лопается и не может возместить средства, которые он распорядился перевести через ФРС, последняя терпит убыток, и не исключено, что эти деньги она не получит никогда. Однако покупателя и продавца это нисколько не затрагивает — трансакция между ними носит окончательный характер.

Конечно, ФРС предпринимает шаги, чтобы уменьшить риски, связанные с системой Fedwire, устанавливая лимиты чистого дебета (общую сумму дневных овердрафтов, которую ФPC предоставляет любому банку) и вводя комиссионные за такие овердрафты. Лимиты чистого дебета устанавливаются для каждого участника системы. Поскольку расчеты происходят в режиме реального времени, все участники не должны выходить за рамки лимитов, что, по сути, ограничивает убытки, которые ФРС может понести в результате банкротства плательщиков. Комиссионные, взимаемые ФРС, также ослабляют у банков желание прибегать к овердрафтам.

Все эти меры, однако, не в состоянии полностью устранить риски, связанные с тем, что ФРС управляет системой Fedwire. Таким образом, можно утверждать, что для обеспечения преимуществ этой системы, связанных с окончательностью трансакций, регулирование деятельности банков и других депозитных учреждений действительно необходимо, чтобы сократить риски, которые несет ФРС, а в конечном итоге — государство и налогоплательщики.

Но можно ли достичь того же результата без участия ФРС, или — даже если она продолжит управлять платежной системой — не подвергая ее серьезному риску? Если такой вариант существует, то получится, что ФРС и правительство США для обеспечения надежности и эффективности платежной системы добровольно принимают на себя риски, в которых нет необходимости. И действительно, немало платежных систем частного сектора, и одна с участием государства, имеют механизмы, позволяющие обеспечить окончательность трансакций без вмешательства государства и риска убытков для посредников, выполняющих ту же роль, что и ФРС.

Одна из самых простых таких систем — это расчетная палата, служащая для своих участников посредником-контрагентом. В этом качестве она покупает активы у одного участника и продает другому, причем продавцу незачем даже задумываться о кредитоспособности покупателя. В свою очередь, расчетная палата защищает себя от кредитных рисков, требуя от покупателя гарантийного обеспечения, достаточного, чтобы покрыть свои чистые потенциальные убытки — т.е. разницу между суммой, которую покупатель обещает выплатить расчетной палате, и тем, что расчетная палата получит от других участников по сделкам, в которых этот покупатель выступает в роли продавца.

Примером аналогичной, но несколько более сложной системы являются такие структуры, как специальные дочерние компании для торговли деривативами (Derivatives Products Company, DPC). Часто они принадлежат одной материнской компании, которой платят за обеспечение посреднических услуг на рынках, например, рынках деривативных инструментов, где не происходит официальных обменов и нет официально зарегистрированных участников. DPC ограничивает свои риски и поддерживает высокий рейтинг надежности за счет сочетания хеджирования, капитализации, переоценки активов по текущей рыночной стоимости и обеспечения, предоставляемого материнской компанией. Обе вышеописанные структуры обеспечивают окончательный характер платежей.

Еще более сложный механизм представляет собой Межбанковская система расчетных платежей (Clearinghouse Interbank Payments System, CHIPS): в качестве ее владельцем выступает большое количество финансовых учреждений и стран, а роль управляющего играет Нью-йоркская расчетная ассоциация — объединение нью-йоркских банков. По масштабам деятельности CHIPS сопоставима с ФРС: по данным на первое полугодие 2005 года, через нее проходило по 275 000 платежей в сутки, а их совокупная сумма в среднем превышала 1,3 триллиона долларов. Fedwire за тот же период обеспечивала примерно по 511 000 трансакций в сутки, чья совокупная сумма в среднем составляла более 2 триллионов долларов.

С января 2001 года в рамках CHIPS действует многостороння система текущих расчетов, обеспечивающая окончательный характер трансакций без какого-либо кредитного риска для CHIPS. Она организована следующим образом: участник CHIPS в начале рабочего дня вносит на свой счет предоплату. После этого его текущие платежи в течение дня «ставятся в очередь» и проводятся либо с использованием предоплаты, либо за счет платежей других участников, поступающих в систему на счет данного участника. Любые проведенные платежи из накопленной «очереди» являются окончательными и не подлежат возврату, однако они могут быть отменены в любое время до проводки. В конце дня, если в «очереди» еще остаются непроведенные платежи, участники-плательщики должны либо профинансировать их, либо отменить эти трансакции. Если трансакция отменяется, об этом немедленно уведомляются предполагаемые получатели. Хотя система накопления платежей, на первый взгляд, приносит скорость в жертву окончательности, большинство платежей в рамках CHIPS проходит в течение 15 секунд.

Существует и еще один механизм расчетов в реальном времени по крупным платежам — Система крупных трансфертов (Large Value Transfer System, LVTS). В ней участвует Центробанк Канады, однако она не сопряжена ни с какими рисками для государства. Эта система, разработанная и управляемая Канадской расчетной ассоциацией, основана на особом механизме обеспечения, позволяющем полностью устранить риски. В начале рабочего дня каждый участник системы уведомляет об объеме кредитной позиции, которую он готов открыть, в качестве получателя, каждому из других участников. Этот совокупный объем, увеличинный на 24%, представляет собой чистый дебетовый лимит каждого участника в качестве отправителя платежей. Затем все участники должны разместить в Банке Канады обеспечение, эквивалентное этому лимиту, и не выходить за его рамки в течение дня. Чистый дебетовый лимит увеличивается на сумму платежей, полученных в течение дня, и сокращается на сумму отправленных платежей. Перед проводкой любого платежа его объем сравнивается с чистым дебетовым лимитом плательщика и отклоняется в случае его превышения. В то же время платежи, проведенные в течение дня, являются окончательными и возврату не подлежат.

В конце рабочего дня происходит окончательный расчет. Поскольку никто из участников не может превысить своего чистого дебетового лимита, в случае банкротства одного из них в течение рабочего дня другие участники не несут никаких убытков. Хотя эта система разработана таким образом, чтобы застраховать участников от потерь при банкротстве только одного банка, Ассоциация и Банк Канады считают это достаточным, поскольку вероятность, что лопнут сразу несколько банков, невелика.

Функционирование систем CHIPS и LVTS показывает, что окончательности платежей можно достичь и без риска убытков для государства. Если бы власти США взяли подобную систему на вооружение, ФРС уже не подвергалась бы потенциальной опасности понести убытки по дневным овердрафтам. А это, в свою очередь, устранило бы последнее из обоснований необходимости регулирования деятельности банков.

Заключение

Таким образом, мы возвращаемся к первоначальному вопросу: зачем нам регулировать банковский сектор? Как мы убедились, с экономической точки зрения серьезных оснований для такого регулирования не существует. Защищающие от рисков стимулы, необходимость которых приводится обычно в качестве аргумента в пользу регулирования банков, либо уже существуют, либо могут быть созданы с помощью платежных систем в рамках частного сектора. Более того, эти системы позволяют намного снизить издержки и опасности, связанные с ныне действующим государственным регулированием.

Остается единственный вывод: мы регулируем деятельность банков не потому, что это необходимо, а потому, что мы так хотим.

25 марта 2010 Впервые: Why Do We Regulate Banks // Financial Services Outlook. 2005. August

www.inliberty.ru

 

 

Подпишись на новости в Facebook!